Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

их ценю. Я не мог к ним пристать. У меня не было необходимой культуры. Понимаешь, Санни, я с четырех лет воспитывался в школах-интернатах британского образца – да, в четыре года меня отправили к мисс Олифант. И уже взрослым, в поездках по работе я понял, что не знаю своей страны. Я на хинди ни читать не умел, ни писать, ни даже говорить. Я сказал себе: «Я не хочу умереть, не узнав свою страну, свой язык, вообще не поняв, кто я такой». Всем нам, индийцам, получившим западное образование, суждено пройти тот же путь. Если у нас есть сердце или хоть капля ума, мы должны искать себя в прошлом. Так произошло с Ганди, так произошло с Неру, так произошло и со мной, и твоему поколению этого также не миновать. Ты можешь обольщаться, что попасть в Америку— это удача, и пока ты молод и пробиваешь себе дорогу, у тебя достаточно причин находиться в любой точке мира, но в конце концов начинаешь задаваться вопросом, кем тебе следовало стать вместо того, кем ты стал.

Папа умолчал о том, как, осматривая фабрику по производству мешков под цемент, пожалел, что не убрался к черту из Индии, когда был еще молод и ничем не связан.

Он крикнул, попросив принести виски и кебабы.

– Вот, Санни, попробуй под виски – кто знает, может, это наш последний какори-кебаб.

Санни взял в рот кусочек. О! Понятно теперь, почему его мать размечталась про повара из Аллахабада! А повар – Сонин! Так хочет он или нет, чтобы мать заполучила повара Сони? Вот в чем загвоздка! И где, кстати, Соня? Что-то ее снова не видно.

– Видишь ли, Санни, и изгнание, и любовь подрывают твое самоощущение, – вещал Папа. – Возьмем Руми. То, что ему пришлось бежать из родного города, и его страстное увлечение учением Шамса Тебризи[55] – вот что потрясло самоощущение Руми и легло в основу его духовных исканий. – Папа поднял свой стакан с «Ройял салют». – Мистики! А всем остальным можно и пренебречь, Санни.

Папа, возможно, и почерпнул кое-что из книг жены, но то, что эти поэты актуальны для современности, стало его собственным открытием. Да, им было чем поделиться насчет отрыва от родных корней, переселения, угасшей любви и тоски по родине. Он процитировал из газелей Амира Хосрова[56]:

– О, Хосров, река любви путем неведомым течет.

Кто нырнул в нее, потонет, потонув – переплывет.

И Санни совсем уже было волной унесло, когда он невзначай заметил, что луна опять над шоссе, – и снова сбежал по ступенькам, кое-как попрощавшись, и снова нырнул в колючие заросли лантаны в проулке.

Но в последний день пребывания Сони и Папы в Аллахабаде Санни удалось выйти из дому пораньше, и он застал Соню на веранде одну. Она чуть не вскочила, чтобы скрыться в доме, а Санни чуть не поддался страху, чуть не дал задний ход. Но все-таки поднялся по лестнице, и Соня удержалась на месте – прятаться невежливо и нелепо. Снова вспомнилось брачное предложение, которое Дададжи послал дедушке Санни. Она тогда заявила Илану, что могла бы выйти замуж за внука полковника из Аллахабада, и Илан покатывался со смеху, задрав ноги и тряся ими в воздухе.

Оказалось, что проще на Соню не смотреть. Санни передвинул плетеное кресло так, чтобы им открывался одинаковый вид на фруктовый сад и шоссе за оградой. Его тяготило сознание, что когда-то он Соней пренебрег. Кричал тогда на мать: «Ты думаешь, это безвредно, но это болезненно!» А Улла сказала: «Они не понимают, что это неуважение ко мне, потому что не знают о моем существовании.» Возможно, его слова передали Соне; возможно, известие об Улле тоже дошло до нее. И теперь его мать поймали на том, что она сманивала Хансаму! Санни думал об этом с лицом, которое со стороны могло показаться озабоченным и даже недружелюбным. То, что они молча сидели бок о бок, глядя на сад и думая свои смятенные мысли, усиливало и близость меж ними, и неловкость от того, что поговорить не выходит. Это стало просто невыносимо, не знать, что сказать.

В вазочке снова лежал арахис. Санни, снова принявшись выкладывать орешки узором, спросил:

– Согласишься ли ты, что арахис – недооцененный орех? Только потому, что он дешевле, он считается хуже кешью.

– Арахис – важный орех.

Снова молчание. Густое.

Заметив кукушку, Санни выпалил:

– Что это за птица? Кукаль?

– Коэль, – ответила Соня.

– Она того же цвета, что твои волосы, – сказал он, хотя Сонины волосы были того же цвета, что у него и вообще у всех, кто шел мимо.

Как и в случае с арахисовой мандалой, у Сони мелькнуло легкое подозрение.

И снова неловкое молчание, а с ним и чувство товарищества от совместного сидения рядом.

Айя прокралась мимо них в пустой дом, чтобы в ванной наполнить ведра муниципальной водой. Она обернулась и одарила их долгим, ничего не выражающим взглядом. Хансама, возвращаясь с рынка, остановился в тени дерева и тоже смотрел на них. Все, кто обитал в бараках для прислуги, знали про письмо, которое Дададжи отправил полковнику, потому что Хансама и айя слышали, как оно составлялось, а затем, расспросив слуг полковника, разузнали, как его там приняли. Санни не женат. Соня не замужем. Теперь они встретились. Правда, одеты неподобающе, и даже волосы не расчесаны на прямой пробор, но ведь это неважно, в наши дни и не такое сойдет, верно?

– Что это за птица? – Снова пролетел коэль. – Фазан-ворон? – спросил Санни.

Соню поразило, что Санни не помнил, что он уже спрашивал про птицу и что она уже ответила ему: это коэль. Догадка укрепилась вдвойне. И даже втройне.

Грузовики и легковушки катили мимо вечным потоком. Вечно смотрели на них Айя и Хансама. Соне стало казаться, что они с Санни вытеснены из времени, что и не они это, а Дададжи и Ба на своей веранде, отягощенные годами совместной жизни и общим опытом такой глубины, что им самим даже шевелиться не нужно: их несет течением времени, все споры и переборы давно позади. Эти вечные воды однажды унесут их из этой жизни в следующую. Она повернулась к нему:

– Дедушка посылал тебе брачное предложение на мой счет.

– Нам было не миновать встречи, – сказал Санни.

– Как это ужасно неловко!

Санни повернулся, чтобы посмотреть на Соню, на трепетный кончик ее носа, на густые брови над черными глазами с золотистым