Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

убираться, пока его не заметили, а если заметят, то притвориться, что он тут случайно, и не мешкая сразу уйти. Но вместо этого, влекомый тайной, которую он ни назвать, ни даже знать не хотел, поднялся по ступенькам веранды.

Папа же, в меланхолии, думал о том, что его отец так и не нашел достойного повода открыть бутылку этого особого виски, и в то же время тихо радовался тому, что его сестра вновь обрела блаженство своих школьных дней при монастыре. Он набрал в руку кубики льда – жалея, что не попридержал щипчики, которые со всем прочим немецким серебром в пылу спора вернулись в банковский сейф, – и как раз плюхал лед в свой стакан, когда увидел Санни, входящего в калитку в пухлых кроссовках.

– Я хочу извиниться за свою мать, – поклонясь, сказал Санни.

Папа посмотрел на него поверх бифокальных стекол.

– А что такого она сделала?

– Я сказал ей, что ни в коем случае она не должна переманивать вашего повара.

– Хансама – свободный человек.

Кубик льда прилип к пальцу, и Папа подержал его в виски, пока тот не отвалился, а сам думал о том, что следует отпустить Хансаму. И еще думал о том, что это ведь будет вынести невозможно, если из всех людей именно Бабите достанется приз в виде кулинарных достоинств Хансамы. «Ох, Манав, – вздохнул он себе самому, – ты сумбур и сумятица».

– Это было не очень, прийти через заднюю дверь и переманивать его после похорон, – сказал Санни.

– Интересно, – сказал Папа, разглядывая его, – и зачем в Америке делают такие массивные кроссовки, чего доброго, сам о себя споткнешься? – Он приподнял маленький томик в кожаном переплете карамельного цвета, который Мама подарила ему на день рождения и который когда-то входил в библиотеку семьи, уехавшей в Лахор во время Раздела. Всмотрелся в лицо Санни. – Что ты читаешь в Америке? Т. С. Элиота?

– «Пошли вдвоем, пожалуй, – продекламировал Санни, – уж вечер небо навзничью распяло…»[54]

– Ну, не бредятина ли? – воскликнул Папа, и Санни понял, что это была подстава. – «А можно съесть мне персик?» Ну, не чушь? Послушай-ка лучше вот что:

Это тоже был вечер дуан-дуан

Хусн бхи тха удаас удаас

Дым сумерек, печальная красота —

Хусн бхи тха удаас удаас

Многое, вспомнившись, запало мне в сердце.

Папа чеканил, на ходу кусками переводя и изображая пальцами, кистью и предплечьем, как цветок превращается в океанскую волну, а та вздымается к небу.

– Ты же видишь, твой жизненный опыт впаян в эти стихи в отличие от стихов западных поэтов, где ты из них исключен, – описанное в них так дьявольски индивидуально, что представляет важность только для самого поэта. Тогда как здесь, читая эти слова, ты поневоле думаешь о своей потерянной любви, о своем далеком доме, о смерти своего отца.

Уход Папиной жены крылся внутри потери отца, которая в свой черед крылась внутри надвигающейся утраты дома и вообще всего, что вокруг. Не избегнуть ни разлуки, ни перемен. Мимолетность – неотъемлемая составляющая красоты.

Папу укололо раскаянием. Он заимствовал Мамины чувства. Отложив книгу, глянул в сторону улицы, по которой потоком шли фуры, перевозя капусту и цемент, кирпичи и пшеницу, коз и… и вспомнил грузовики, припаркованные у обочины. Плеснул Санни виски и протянул вазочку с арахисом.

Санни взял горстку арахиса и сел в ожидании – и, ожидая, наполнился настроем стихотворения. Ждал ли он девушку с лицом, как у пантеры, которая вновь выйдет из тени? Его понурая поза и задумчивое молчание ободрили Папу и расположили его к Санни.

– Знаешь, – сказал он и попрочней расставил ноги в скользких шлепанцах-колхапури, – я всю жизнь работал в фирмах, которые инвестируют в будущее – в микроволновые печи, в компьютерные программы для обработки текстов на хинди, в цемент и мешки под цемент, – но на полпути к смерти понял, что растрогать глубоко человека способно одно только прошлое. – Он сделал глоток и подумал, что, с другой стороны, поучая молодых, набираешься оптимизма и сантиментов по отношению к будущему. Противоречие, черт побери. – Но проблема, видишь ли, в том, что стоит только проговорить что-то одно, как тут же становится очевидно, что истина – в антитезе сказанному. Вот почему я могу сказать тебе прямо сейчас: не теряй времени даром – ступай прямиком к мистикам.

Ненормальный кубик льда, внутри которого образовался воздушный пузырь, взвизгнул и завращался в стакане, как дервиш. Небо порозовело, над шоссе поднялся серпик луны.

А Санни, кинув взгляд на часы, понял, что его мама и Нана-Нани, наверное, уже удивляются, где это Санни бегает столько времени, как бы они с дедом ни злились друг на друга. Он вскочил, попрощался второпях, перескочил странным образом через куст – и не знал, что Соня, когда мылась, в окно ванной его увидала и сейчас за ним наблюдает из другого окна. Брачного предложения, сочиненного на ее счет Дададжи, она не читала, но ужасно унизительно осознавать, что она согласилась на организованное знакомство, будто бы сама не могла найти для себя мужчину! Чего она, конечно, и не смогла, в смысле, мужчину, который ее бы не растоптал. Чем оправдано такое согласие в Соединенных Штатах, где решительно все возможно? Уж там ли не сбросить оковы семьи, нации, столетий!

Когда она вышла, мокрые волосы рассыпаны по накрытым полотенцем плечам, Папа сказал:

– Тут был этот Санни Бхатия. Хороший парень, но не индиец. Иностранец.

Соня увидела рядом с бокалом Санни орешки арахиса, выложенные спиралью, как ракушка улитки, и вспомнила, как Мари ей рассказывала, что поняла, что Коул влюблен в нее, когда тот перевернул блинчик на сковородке у нее перед носом, а затем перепрыгнул через мусорный бак. Выразил таким образом, как кипит.

– Зачем приходил?

– Извиниться за то, что его мать пыталась сманить Хансаму. Хотя Хансаме теперь в самом деле нужна новая работа. Только как отдать его этой ужасной женщине?

На следующий вечер Санни опять пришел, в то же время. Папа понял, что произвел впечатление, и продолжил:

– Санни, ты знаешь, я, когда рос в Аллахабаде, и то же самое было в Лакхнау и Дели, там часто можно было увидеть этих легендарных поэтов, пока они еще не уехали в Пакистан. Если ты ценил их стихи, они к тебе благоволили, а уж если мог обменять стих на стих, то был принят в их круг, король или нищий, им было все равно. Но я еще не умел показать, как высоко