Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

бархатом, и рассортировал помутнелые рубины, жемчуг и изумруды, как будто рис перебрал, вычищая от долгоносиков. Осмотрев кучку столовых приборов, поднял ножик и будто ножом отрезал:

– Но это не серебро!

– Это немецкое серебро, – подобралась Мина Фой, – из кругосветного путешествия папы и мамы.

– Немецкое серебро – это не серебро.

– Что же это тогда?

– Еще одна немецкая ложь? – спросил Папа.

Немцев считали рациональными и законопослушными, но они поддержали Холокост. Его жена – честная и порядочная женщина, но она предала его. Серебро выдавало себя за серебро, но на деле серебром не являлось. Прослеживается связь, не так ли? И облачные пейзажи тестя – ничто иное, как умышленная аберрация, искажение.

– Ценность драгоценных камней не в их стоимости, – сказал молодой ювелир. – Ценность в том, что они хранятся в семье. Если продать, скромная сумма, которую вы выручите, быстро уйдет на оплату счетов за электричество и продукты. Если не продавать, ценность семейного наследия со временем возрастет.

Папа посмотрел на растерянное лицо Мины Фой. Он помнил, как гордилась Ба своими украшениями; каждый вечер она засыпала спокойно, зная, что ее драгоценные камни, надежно спрятанные в банковскую ячейку, защитят ее, если что-то пойдет не так (ну, кроме бирманского рубина). Как Дададжи, она тоже держалась стойко во время войн, раздела страны, общественных беспорядков. Теперь они чувствовали присутствие Ба в комнате. Смятенный призрак не знал, что и думать, когда самое ее сокровенное потащили через весь город.

Папа не смог выполнить свой же план.

– Это наследство Сони, – величественно заявил он. – Денежная стоимость не имеет значения.

– Ножи и вилки вам лучше забрать домой. Нет смысла хранить их в банке.

Но они все упаковали, как было, чтобы показать, что они думают о том, как оценил ювелир их сокровища и, соответственно, их тоже.

– Что это за обед? – вернувшись домой, накинулись они на Хансаму, хоть на нем отыграться.

– Китайская лапша. А что такое? – грубо ответил он.

– Сам попробуй, поймешь! Туда нужно больше соевого соуса, больше морковки, больше стручковой фасоли! В одну ночь ты спустил весь свой талант!

Он использовал смерть как повод, дабы предаться лени. Впал в уныние, дабы оправдать им свою нерадивость.

Разве Хансама не бесценный хансама в большом доме, где его семью нанимают из поколения в поколение? Неужели он поставил на кон свое достоинство, нарушив контракт? Разве кебабы, которые он готовил, не принадлежат культуре, простирающейся через века от родовой знати прошлого к будущему? Он что, превратился в обманщика? Тогда и неудивительно, что разучился готовить. Его стряпня подсказала это ему раньше, чем он додумался сам.

– Повару нужен властный хозяин, – выдала суждение Мина Фой. – Меня он не уважает, вот и не старается больше.

Когда слуг держат в ежовых рукавицах, это внушает им страх; в то же время, вопреки и благодаря этому, они чувствуют себя в безопасности, будто, надзирая за ними, кто-то проявляет заботу о них, – так рассуждала Мина Фой. А когда видят, что надзора за ними нет и нет этого неуклонного, вселяющего страх требования соответствовать заданным стандартам, они чувствуют себя неприкаянными и дело свое выполнять не могут.

– Ох, Мина Фой, это все равно что сказать, что Бог – это еще и дьявол! – сказала Соня, вспомнив Илана и то, как она думала, что он о ней заботится, в то время как, по сути, он ее предавал.

– Может, нам все-таки отпустить Хансаму? – услышал Хансама. – Но, с другой стороны, уж лучше дьявол, который тебе знаком, чем дьявол неведомый.

* * *

Посреди ночи Мина Фой и Соня оказались на полу, сброшенные с кровати невидимой силой.

– Ты меня спихнула?! – ахнула Соня.

– Нет, – молвила Мина Фой. – Это дух папы.

В простынях чувствовалась эмоция, настроенная против них, она и спружинила.

Мина Фой никогда не высказывала того, что чувствует к Дададжи, даже самой себе. Подавляла свои обиды. Ребенком в отчаянии сбрасывала солонку: «Соль отсырела!» Несчастным подростком дергала занавески: «Таракан!» Молодой женщиной шлепнула Дададжи по ноге: «Комар!»

– Само! Ваше! Существование! Зиждется! На моем! Несчастье! – выпалила она, когда ей было сорок.

А когда ей исполнилось пятьдесят, Мина склонила голову и закрыла глаза, но прежде, чем успела помолиться, молитва прозвучала сама собой: «Пусть мой отец умрет, этого я желаю».

Вина на ней, она виновата. Христианство, религия, к которой она стремилась, основана на всепрощении. Она не могла простить: «Пусть мой отец умрет, этого я желаю!» – значит, и ее, в свой черед, не простят тоже. Вот ее прогоняют сейчас из дома – и куда ей пойти? Каждое утро Мина Фой сама стирала свои трусики и сушила их на веревке, протянутой между ее окном и деревом, на котором когда-то жил пятнистый совенок. К тому времени, как Дададжи заканчивал ей диктовать, трусики высыхали и были готовы к глажке. Как она переедет в место, где столь скромная привычка превратится в недостижимую роскошь?

– У нас маленькая квартирка в Дели, Мина, – внезапно сказал брат, и она поняла: он имеет в виду, что не сможет взять ее с собой, чтобы она жила с ним и Соней в Хауз-Хасе. Манав любил свою сестру, но любил он ее в Аллахабаде. Не была она любимой сестрой преуспевающего брата, потому что, как выяснилось, не являлся он преуспевающим сыном преуспевающего юриста, воспитанным в нетерпимости ко лжи.

Обманутый собственным отцом, который оказался не тем, за кого себя выдавал, Папа всю ночь вышагивал по саду. Искусанный злобными полосатыми комарами, которые размножались в слизи в ванной, он был весь в красных буграх: лоб, руки, даже локти, даже пальцы ног и уши – все расцвело. Неужели теперь придется всю оставшуюся жизнь содержать сестру? А также Соню, которая не проявляет никаких признаков самостоятельности? Два повара, два шофера, две горничные, два садовника, две прачки, два гладильщика, три флакона шампуня, три визита к дантисту, три порции пудинга… Хорошо еще теперь не приходится содержать жену, не то было бы четыре порции пудинга и четыре раза шампунь по воскресеньям.

Он услышал женский голос на повышенных тонах. Затем мужской. Затем еще один женский. Голоса стали громче. Поднялся крик. Он подошел ближе.

– Что здесь происходит?

– Водитель грузовика влюбился в дочь айи, сидит у ее двери и ночь напролет плачет, поэтому она раскричалась, гонит его, чтобы ушел, потому что он портит ей бизнес.

– Какой еще бизнес?

– Секс-бизнес.

– Секс-бизнес?!

– Муж дочери айи бросил ее, и она, чтобы заработать на жизнь, ублажает водителей грузовиков. Они остаются здесь отдохнуть под вентилятором. Они приносят виски «Макдауэллс», а