Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Расскажи полковнику, что, стоило моему папе умереть, как твоя мама пришла украсть у нас Хансаму, – вмешалась Мина Фой.

– Как можно украсть человека? – вопросила Бабита и повернулась к Санни: – Семья мистера Шаха в трауре, нам следует дать им отдохнуть.

Санни, подозревая, что владелица «Снежной страны» находится где-то в доме, пошел неохотно к калитке, но потом обернулся, сказав:

– Могу я попросить стакан воды? У меня першит в горле.

– Потерпи, мы скоро придем домой.

Санни сделал вид, что закашлялся, и в этот момент – о, великое чудо жизни! – еще одна свеча выплыла из темноты. Воздух был тих, пламя не трепетало. Освещало оно только великолепные губы той, что несла свечу, с уголками, в укоризне опущенными.

– Я видел, как вы читали эту книгу в поезде, – выдавил он.

– На самом деле нет, не читала. – Голос, слетевший с этих бестелесных губ, раздался чисто и сладкозвучно. – Продолжаю пытаться, но не могу, потому что уж слишком она мне нравится. Я берусь за нее и роняю, берусь и роняю.

Соня поставила свечу на столик, и ее губы исчезли.

– Это Соня. Она вернулась из Америки, потому что там одиноко, – сказала Бабита.

– Это мало что одиночество, – сказала Соня, осознав, что незнакомая дама хочет ее принизить. – Это еще и все то, что приходится там делать одной.

– Почему это тебе приходилось делать что-то одной? – спросила Бабита.

– Это предпосылка того, что ты американец: ты личность, следовательно, ты одинок. Поэтому должен уметь все делать сам. Арендовать машину в аэропорту, проехать через всю страну, чтобы найти работу в месте, о котором в жизни не слышал, поймать крысу в ловушку, победить своих врагов, заработать денег, чтобы оплатить счета, и позаботиться о себе, даже если ты умираешь…

Рука, которую Санни протянул Соне, дрожала, и рука, которую Соня протянула Санни, тоже дрожала. Вокруг них вечер тонул в свистках, в карканье, в шахнае[51] и саранги[52] птиц, в гудках уличного движения – в гуле, которым звучит любой мегаполис в те часы, когда миллионы разъезжаются по домам. Каждый из них надеялся, что его дрожь спрячется за дрожью другого, за рокотом мира в этот сумрачный час.

Бабита и Санни устремились в сторону своего дома, словно брассом через пруд с горячим шпинатом, а потом, спустя немалое время, на подъездной дорожке к дому десять по Каделл-роуд появился, стуча каблуками, Хансама, нелепо перекошенный тяжестью пакета с бутылками, которые с прискорбием возвратил падре.

– Нам бы следовало прогнать тебя восвояси, паршивец; в одну ночь ты выказал свое истинное нутро! – сказала ему Мина Фой, набравшаяся духу теперь, когда сумела предъявить свои права на Хансаму. – Как папа умер, никакой верности семье!

Пусть забитый и неухоженный, с одним-единственным зубом, все равно он их бесценное семейное достояние, ходячее хранилище рецептов, доставшихся от праотцов, представителей касты каястха[53], и праматерей, знатных дам из Лакхнау.

– Он не виноват, – сказал Папа. – Это все та хитрованка. Все говорят, она свела мужа в могилу. Такой тихий был парень. Его звали Ратти.

– Ратти? Крысеныш? Он что, был похож на крысу?

– Полное имя Ратан, и был он джентльмен щепетильный. Однажды, поймав жену на краже сыра во французском посольстве, он позвонил в резиденцию посла и сказал: «Должен вам сообщить, что на приеме в честь франко-иранского струнного квартета в прошлую субботу моя жена, Бабита Бхатия, взяла со стола камамбер. Она завернула его в салфетку и положила в свою сумочку».

– Донес на жену-воровку!

– Сначала сыр, теперь повар.

Они сидели на веранде в обесточенном темном Аллахабаде. Прямо пальцами брали котлеты, которые принесла врагиня, макали их в кетчуп, отдавались тому чудесно беспечному состоянию, какое наступает порой после похорон, как пикник посреди руин. Папа дозвонился в департамент электроснабжения, чтобы выяснить, насколько серьезна поломка, и ему там ответили: «Мы тоже сидим в темноте!» Он звонил еще и еще, но теперь было прочно занято, видно, трубку сняли и оставили на столе.

Стоя на подгнившем помосте, Соня мылась при свете свечи. Поливала себя из ведра бодряще прохладной водой и вспоминала: то сову, которая когда-то подглядывала за ней с дерева, то рассказ Илана про японского писателя, считавшего полутемные ванные комнаты проводником в прошлое, то того, кого мельком видела в поезде, а сегодня с ним познакомилась на веранде. Нос, как у набоба, и брови взлетают туда и сюда. Старомодный какой-то нос – и не странно ли, что орлиный нос кажется старомодным?

Когда Мина Фой тоже помылась, тетка и племянница бок о бок улеглись в кровати, в которой умерли Ба и Дададжи. Мина Фой, аккуратно поместившаяся в неглубокой могилке, которую тело Дададжи продавило в матрасе, сказала Соне, ерзавшей в птичьем углублении, оставленном ее бабушкой:

– Как тебе повезло, Соня! Только представить Бабиту твоей свекровью!

– Свекровью? – переспросила Соня, обласканная сладким кокосовым запахом теткиного масла для волос.

– Разве ты не помнишь, глупышка, как плакала в Вермонте?

– Да, и что?

– Это тот самый парень, с которым они хотели тебя сговорить.

И Мина Фой всхрапнула.

Глава 29

– Не спится? Жарко? – спросила Бабита, когда Санни после полуночи присоединился к ней на веранде.

Прохладней там не было, но воздуха, пусть даже душного, все-таки больше. Она расхаживала взад-вперед, грызя себя, что помянула Стокгольм в разговоре с отцом Сони, потому что теперь память упорно подсовывала ей самые дурацкие впечатления, например, сцену прибытия в стокгольмский аэропорт, когда ее обогнало сборище женщин в паранджах, спешащих на паспортный контроль для тех, у кого шведские паспорта. Она прямо-таки оскорбилась за Швецию! А потом вспоминался завтрак в отеле: как было неприятно, когда за соседним столиком расселась ближневосточная семья: пять дочерей в хиджабах, мать с головы до пят в черном, даже рот прикрыт клапаном, чтобы съесть кусочек, приходилось его поднимать. Бабите хотелось, чтобы их там не было, потому что без них все идеально.

Она развернула «Интернэшнл геральд трибюн» и стала искать сообщения «Ассошиэйтед пресс», чувствуя гордость за Санни, когда находила. Что ни говори, а он там работает, в «Ассошиэйтед пресс», пусть только редактором. И может, редактором оно даже и лучше, журналистам приходится выходить на грязные, опасные улицы. Бабита попыталась придать своему акценту британский оттенок, когда попросила чаю, но, подняв чашку, почти оскорбилась видом собственной смуглокожей руки, похожей на обезьянью лапку.

И хотя обилие копченого лосося и салями подстрекало, в еде она себя сдерживала, потому что ближневосточная семья, те жевали как заведенные, ликующе поглощая засахаренные