Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

лихорадку денге, проблемы с подачей воды. Они унесли стеклянную витрину с куклами в национальных костюмах разных стран; альбом с марками; бинокль, в который Папа и Мина Фой надеялись подловить леопарда в Далхаузи, но подловили только спаривающихся обезьян; слайд-проектор, в желтовато-коричневом свете которого можно было увидеть Дададжи и Ба в Мачу-Пикчу и на Трафальгарской площади, и как Мина Фой в брюках-клеш исполняет танец бхаратанатьям, – еще до того, как на нее прочно навесили ярлык невезучей.

«Забирайте все», – подстегивала Мина Фой, взявшая в голову, что раз уж начал раздачу имущества, не стоит множить мучения, оставив что-то себе, потому что оставленное обострит чувство потери. Но когда очередь дошла до кухни, Хансама включился в действие и разграбление приостановил. Схватившись за метлу столь поганую, что никто не хотел, чтобы по нему ею попало, он отогнал свору от любимой жестянки с маргарином и от трудяги-холодильника, вырабатывающего столько тепла, что тараканы там процветали. «Тараканы еще тут, еще не ушли».

Последними, после того как толпа рассеялась, явились старьевщики, которые сообщались между собой, из конца в конец города разнося новости, кто где умер, и обладали отточенным чутьем, когда именно следует начать рейд за хламом.

– И в общем, они пришли, они тоже пришли, – сказала Мина Фой, вспоминая эту сцену, – воняя подгнившей картошкой.

Они выломали ржавые трубы и разбитые оконные рамы. Мальчика-недоумка заставили нести на голове поломанную колонку для подогрева воды. Мину Фой поразило, с какой быстротой и безжалостностью рушатся империи. За несколько часов все, что она считала неуязвимым, было вырвано, разобрано, разломано и утащено вон.

В тот же вечер в ее спальню явилась крыса, первая крыса, которую за все годы видели в доме. Когда Мина Фой посмотрела на нее, крыса вскинула нос и воткнулась в нее взглядом, и Мина Фой поняла, что даже до аллахабадских крыс докатилась весть, что Дададжи мертв, и то, как нагло держится крыса, свидетельствует о падении статуса Мины Фой. Теперь она женщина, у которой нет ни отца, ни мужа, ни ребенка, ни дома, ни профессии. И ей почти пятьдесят восемь лет.

– Распорядись, чтобы кровати вернули! – сказал Папа, направляясь к бару с напитками. – Где мы будем спать?

– Есть эта кровать. Папа и мама умерли в ней. Потому-то никто не захотел ее взять.

– Но нас трое!

– Соня может спать со мной.

– А где буду спать я? – Его пальцы нащупали пустоту. – Мина?!

– Бутылки забрал падре.

– Это грех!

– Вовсе нет. Пить ему не запрещено. А вот напиваться – это другое.

Мина Фой испытывала нежность к католичеству, потому что церковь напоминала ей о ее истинной любви, об Эрнесте. И хотя падре не осмеливался приглашать Мину Фой на занятия по изучению Библии, опасаясь, что толпы фанатиков обвинят его в христианизации индусов, он всегда приглашал ее на ежегодный благотворительный вечер, где она и узнала, что мужчин в церкви учат открывать дверь перед дамой, чтобы она вошла первой, выдвигать для нее стул, приглашая сесть, пропускать дам вперед в очереди к шведскому столу. В отличие от мужчин индусов и мусульман, которые всегда входят первыми, садятся первыми и съедают все первыми, и всегда самое нежное, самое маслянистое, самое хрусткое, самое сладкое.

В этот самый момент, словно в ответ на Папино возмущение, отключилось электричество. И Мина Фой, пусть и не хотелось ей ранить падре, пошла на кухню взять там свечу и велеть повару сходить и забрать назад виски. Осторожно ступая в темноте, на подходе она услышала приглушенный говорок голоском сладким, как патока. Она вжалась в стену и приникла глазом к дверной щели, в которую виднелся огарок свечи на крышке консервной банки, освещавший стены и потолочный вентилятор, мохнатый от копоти.

– Значит, Мине придется съехать? – пищала какая-то женщина. – О, это очень печально. Что же ты тогда будешь делать? Ты, наверно, обижен, что после стольких лет работы на них тебе ничего не оставили? Ни пенсии, ни премии, ни сберегательного почтового счета?

Ошеломленная, Мина Фой слушала дальше.

– Ну, ты же знаешь, как к тебе все относятся в моем доме, Хансама, – пел голосок. – Мы практически одна семья, мы так долго соседствуем…

Мина Фой сквозь щель разглядела физиономию повара с торчащим изо рта единственным бурым зубом. Затем по физиономии промелькнула опаска, и зуб исчез, и тут же этот промельк прошел, и повар с зубом снова засияли от того, что к ним подлизываются.

– Ты же знаешь, Хансама, ты знаменит на весь Аллахабад, ты лучший в городе повар. Мой сын грезит о твоем какори-кебабе все годы, что он в Америке.

Тут голосок сделался еще вкрадчивей. Похороны – это такое время, когда можно перехватить вышколенную домашнюю прислугу с сокровищницей кулинарных рецептов. Мина Фой, отдавая вещи на вынос, совсем забыла про то, что уволочь могут и слуг тоже…

Мина Фой выступила вперед – и женщина обернулась.

– Бабита Бхатия!

Повар понял, что то, что происходило с ним весь его век, случилось снова, – стоило ему протянуть руку, как судьба отняла обещанное.

– Где это видано? – накинулась Мина Фой на Бабиту. – Ты пытаешься сманить нашего повара в тот же час, как папочка умер?

– Кто бы это стал сманивать повара! Разве могу я так беспечно рисковать дружбой наших семей? Мина Фой, ты просто расстроена кончиной дяди.

– Тогда с чего бы тебе входить через заднюю дверь?

– Я принесла котлеты и не хотела вас беспокоить.

Папа, выйдя в коридор, выкрикнул:

– И скажи Хансаме, пусть вернет кровать! – Физиономия у него вытянулась, стоило ему заметить Бабиту.

– Очень жаль, что ты не сказал мне об этом в поезде, Манав, – воскликнула гостья. – А то я болтала там что-то такое о Греции…

– Она пытается сманить у нас Хансаму, – пожаловалась ему Мина Фой.

Тут и Соня явилась на крики.

– Моя дочь, – представил Соню Папа.

– Я не видела тебя в поезде, – попыталась Бабита улыбнуться, но у нее не вышло. – Это ведь ты училась… Где это было?

– В Вермонте, – сказала Соня.

– Ты здесь в отпуске?

– Нет, я вернулась в Индию.

– Как можно было упустить такую возможность?

– Без людей ты – ничто, – вступилась Мина Фой. – А там так одиноко – снег идет и идет.

Каждый со свечой, прилепленной к крышке консервной банки, они вышли на веранду. Мина Фой уронила свою свечу.

– У нас тут кто-то еще! – сказала она.

– Всего лишь Санни Бхатия, – сказал этот кто-то из темноты. – Я пришел проводить маму домой.

– Санни? Зачем ты здесь?!

– Нана-Нани послали меня с фонариком.

– Что ж,