Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

в позе покойницы, руки скрещены на груди, ноги вместе, аккуратненько и опрятно, на кровати, в которой умерла ее мать и три дня назад умер отец, возлежала Мина Фой.

– Мина Фой, что случилось?

Она просунула нос в щель москитной сетки, по которой ползли пятна, как от мочи, и свирепо воззрилась на них сквозь стекла очков в квадратной черной оправе.

– Папочка умер, и когда я стала возражать насчет срочной кремации: «Как же Манав, нужно его дождаться!» – они стали на меня напирать: «По индуистским законам кремацию откладывать нельзя!» – да так грубо, безо всякой подобающей случаю деликатности. Пандит[50] пришел в брюках! Сказал, только что вернулся с другого мероприятия, и у него не было времени переодеться в дхоти. Тело даже не сожгли должным образом – в золе кусочки костей.

– Мертвым все равно, – присев на край кровати, попытался Папа ее утешить. Но в целом, кремировать отца в отсутствие сына? Это было неслыханно! Разве что во время чумы…

– И когда я сказала Амалю Кака: «Давай вернемся и выпьем чаю», – я думала, что он останется ненадолго и поможет, но он сказал: «Что ж, Манав уже едет, пусть теперь он внесет свой вклад», – и убежал, как ошпаренный, со всех ног убежал. Пепел в шкафу с сейфом, там, где папочкины бумаги.

– А куда делась мебель? – спросил Папа.

– А, – отмахнулась она, пнув ногой подол ночной рубашки, розочки на которой, поблекнув, превратились в призраки роз. – Я должна выехать. Поэтому они пришли и все вывезли на тележках.

– Домовладелица что, угрожала?

– Сразу приехала, узнала, что папочка умер, и тут же явилась.

Миссис Луна Пант до того спешила взойти по ступеням веранды, что сронила шлепанец второпях.

Мина Фой, не зная, как ей себя повести, стала действовать методично. Когда повар убрал чайник, желая, чтобы Мина Фой вышла навстречу своей судьбе, потому что ее судьба – это его судьба, и он желал знать, что с ним будет, напряжение достигло предела. И тогда Мина Фой потребовала поставить чайник на место. Потребовала вернуть молоко и сахар. Соскребала ножом с тарелки остатки джема из смеси ягод и фруктов – сначала по вертикали, а затем по горизонтали, пока не осталось ни одного алого пятнышка. Высунула язык и вытерла о него нож для джема. Послюнявила палец, чтобы собрать крошки. И только когда на тарелке не осталось даже налета, а на дне чашки болталась одна бурая жижа, вот только тогда Мина Фой вышла к миссис Пант.

– Я направилась сюда сразу, как только смогла, Мина. Ведь неважно, сколько человеку лет, когда умирают его родители, он чувствует себя сиротой, – сказала та. – Как ты знаешь, мы профукали целое состояние из-за того, что сдали дом твоему отцу, это нас разорило, но мы никогда не пытались вас выселить, никогда не прибегали к угрозам. Мы действовали вопреки собственным интересам – жизнь и удача прошли мимо нас.

Мина Фой не сказала на это, что жизнь и удача также обошли ее стороной.

– Теперь мы несем ответственность за нашу дочь, которая не вышла замуж, потому что мы не смогли обеспечить ее достойным приданым.

Мина Фой не сказала, что такое приданое вряд ли будет достойным. Не сказала, что также не замужем. Лишь застегивала да расстегивала верхнюю пуговку ночной рубашки.

– Мы, пожилые люди, не должны становиться на пути к счастью молодых, – сказала миссис Пант.

Мина Фой не потрудилась спросить, почему счастье молодых должно мешать счастью пожилых людей.

– Я уверена, твой отец все на твой счет продумал, но мы тебя не торопим, – заверила ее миссис Пант и спустилась по лестнице, чтобы забрать свой шлепанец. – Мы можем подождать день или два.

* * *

Папа и Соня еще ехали ночным экспрессом в Аллахабад, когда Мина Фой проснулась от звонка в дверь и еще от того, что сквозь сетку от насекомых в окна прорвалась темно-синяя морось. Она включила лампу, которую любила с детства – та светилась как перевернутая суповая тарелка, расписанная розовыми цветами, – и поняла, что поезд из Дели по расписанию не придет. Отворила дверь, пряный ветерок пробрался под ночную рубашку, и увидела вымокшую толпу, освещенную молниями на фоне деревьев, колышущихся, словно они под водой. Она узнала гладильщика, прачечника, электрика, сантехника, падре и секретаря Дари, который надел свой единственный костюм, доставшийся ему после смерти его дяди – а тот получил его после смерти своего работодателя. Она увидела слуг, спешащих от бараков для прислуги. Никто в главном доме не знал, сколько поколений там жило и даже кто вообще кто: племянник зятя горничной, куча вдов, которым некуда податься, отпрыски хозяйских слуг, арендаторы слуг, слуги слуг.

Мина Фой пригласила всех войти, и их тапочки оставили на красном полированном полу следы цвета шпатлевки. Она подвела мужчин к вещам своего отца, и сердце у нее сжалось от сочувствия к этим предметам, оставшимся без владельца и лишенным теперь заступничества его властной натуры.

Поначалу стесняясь, мужчины принялись примерять одежду, кому какой размер подойдет. Разобрали семь комплектов застиранного, но тщательно выглаженного белья. Распределили между собой семь уныло-голубоватых носовых платков, пять рабочих рубашек и две праздничные, пять пар хлопчатобумажных брюк и две пары шерстяных габардиновых. С прискорбием отнеслись к отличному черному пальто, которое Дададжи купил в Лондоне, когда ездил в кругосветное путешествие. Сочувственно перемерили все ботинки. Смолкли перед прочностью ткани, из которой гонконгские портные в Калькутте сшили Дададжи три костюма. Отдали дань скорби темно-синей пижаме в полоску и кашемировой шали-пашмине. Провели бдение над галстуками, студенческими значками, школьными медалями, судебными мантиями и шейными платками, брошюрой с конституцией Индии. Прихватили пузырьки с лекарствами на случай, если в будущем заболеют чем-то подобным, и остатки крема для бритья «Олд спайс». У падре глаза налились слезами при виде скромной расчески с недостающими зубьями, самой простой бритвы, изношенной зубной щетки. Все мы, даже те, кому достался властный характер, – люди. Кисточка для бритья, щетина которой еще клонилась к щеке, намыленной в последний раз, казалось, смиренно просила за Дададжи.

Мина Фой заперла прах отца в похожем на ковчег стальном сейфе еще до того, как скорбящие стали расходиться, забрав ржавое ведерко для льда, рассовав по карманам отвертки и клещи, мелькая между деревьями, бегом унося кровати. «Никогда я еще не спала в кровати», – сказала жена повара, позабыв, что должна хотя бы видом скорбеть. Соседи пришли взглянуть, не найдется ли что-нибудь и для них; разговор вскоре свернул на обычные темы: