Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Я ужасная лакомка, – сказала Паяль.

Мастиф подобрался к наггетсам с намерением их обслюнявить, и слуга его оттащил.

– Какое у вас любимое блюдо? – спросил Сатья с облегчением, что пса увели.

– Я люблю бифштексы, – сказала она. – Гриль и стейк.

– Вам не нравится индийская кухня?

– Нет, – хихикнула она, мило надув губки.

– Вся в отца, – сказала мать. – Мне нравится обычное дал-сабзи[45], но Паяль и ее отец не сядут за стол без мяса. Сосиски, бараньи отбивные, свиные отбивные, стейк, блюда на гриле, гамбургеры, барбекю.

Паяль, совершенно очевидно, отнеслась к Сатье так же, как к дал-сабзи; она ела глазами Санни.

– Где вы живете?

– В Нью-Йорке.

– Это мой любимый город. Мы были там в… когда это было, мамочка? Четыре года назад? Мы ездили в Слоун-Кеттеринг[46] и остановились в отеле «Виндзор плаза», где в то же время жили две звезды Болливуда, у которых в семье был рак. У моего папы был рак поджелудочной железы.

Даже медицина поделена на классы; вот он, Сатья, врач, но индийцы, считающие себя представителями высшего общества, относятся к нему свысока. И тут Сатья на некоторое время перестал слышать хоть слово. Его опалило такой жгучей ненавистью к Санни, такой обидой, что его выбросили из разговора, даже в глазах помутилось. И здесь, второй раз за день, Санни признан более желательной партией, потому что его манера держаться, одежда и выговор соответствуют представлениям об особой делийской элите.

Санни, чувствуя настроение Сатьи, сказал:

– Ну, когда-то Нью-Йорк был прекрасен, это видно по старым фильмам, но сейчас все совсем не так. И если ты беден в Нью-Йорке, у тебя нет шансов.

– А вы молодец, – похвалил его папаша Паяль. – Вы говорите правду, о которой умалчивают. Это город третьего мира. Мы видели стаи крыс, бегающих прямо перед больницей, и вонючие кучи мусора на тротуарах. Мы видели, как один тип испражнялся на платформе метро. Чернокожие больше задавлены, чем индийская беднота, – и я не о том, что они бедней, вы же понимаете, нет, я о том, что они сильней унижены обществом. И если вы журналист, почему вы молчите об этом?

Он признал в Санни достойного противника и призвал его завоевать свою дочь, преодолев барьеры американской несостоятельности. Вообще говоря, самомнение и апломб этих людей отпугивали даже Санни. Одновременно и более индийцы, чем он, по национальной окраске, и более американцы, чем он, по вкусам, они ни грана сомнений не испытывали в своей правоте, тогда как Санни потребовалось пожаловаться на Нью-Йорк, чтобы хоть как-то освоиться в Нью-Дели. Хватит ли у него духу признать, что первичный успех его американской жизни приведен в действие жалобами на Индию и что вся его уверенность в себе, сколько ее есть – в основе которой Улла, квартира в Бруклине, отсутствие друзей-индийцев, – коренится в его стыде?

Он обругал Нью-Йорк, и когда с ним согласились и обругали Нью-Йорк еще покруче, Санни как обожгло.

– Нью-Йорк – жопа мира! – торжествующе припечатал папаша Паяль, доказав, что владеет американским жаргоном.

* * *

Бахадур торопился домой, потому что они не поспевали к тому часу, когда Бабита ждала их к обеду. Высадив Сатью, они вернулись в Панчшил, и Санни, пока поднимал и опускал железную полумесяцем защелку ворот, заметил, что свет из окон его дядьев падает на листву деревьев гульмохар, а это означало, что дядя Рана дома, подсчитывает долги, а дядя Рави смотрит Хичкока или Феллини. Он пожалел, что не может их навестить. В то утро дядя Рана оказался у своей двери, когда Санни проходил мимо. Он помахал ему: «Зайдешь?» Санни храбро помахал в ответ и покачал головой. Дядя Рави тоже выскочил из дверей. «Что, мать держит на привязи?» – выкрикнул он.

– Санни Саньял! – На пороге возникла Бабита в белой ночной рубашке из марлевки. – Это ты? Наконец-то! Что случилось? Я извелась! Даже Паша волновался!

Она налила ему куантро, а Санни растопырил босые пальцы, чтобы их щекотал вентилятор, и сказал:

– У меня такое чувство, будто в этом городе все спятили.

– Так оно и есть, – сказала Бабита. – Деньги хлынули потоком, и теперь это город людей, которые больше не отличают свою лицевую половину от задней.

Сквозь абажур из дикого шелка свет лампы падал на керамическую подставку цвета морской волны, что делало комнату очень уютной. На стенах – серия литографий Дэниэлла[47]: руины Манду, крепостные стены форта Рохтас в виду бледно-голубой с бежевым реки. Санни глотнул живительного ликера.

С полупоклоном-намасте, как их учили, девочки подошли пожелать спокойной ночи.

– Спокойной ночи, тетя. Спокойной ночи, Санни-бхайя.

– Чисто ли вымыто на кухне?

– Все чисто.

– Кондиционеры включены?

– Включены.

– Сегодня была жара, – сказала Бабита, – и я знала, что ты будешь измотан, поэтому велела им остудить спальни.

Девушки, как и Бабита, знали, что эта сценка разыгрывается для Санни: она показывала ему, что учит их и помогает бедным; они показывали, что учатся. Ранее они расспрашивали его: «На что похожи здания в Америке? Там есть автобусы, как у нас? Там есть магазины, как у нас?»

Они ушли, хихикая уже не так весело, потому что веселье пригасло, и поднялись по наружной винтовой лестнице в свою комнатку на чердаке. Санни заметил, что Пунита, развернувшись, шагнула вперед, как олень.

– Сколько лет Пуните?

– Тринадцать.

Чуть спустя Бабита и Санни тоже пожелали друг другу спокойной ночи и удалились в свои прохладные комнаты. У Санни девочки включили лампу, откинули простыню и поставили стакан и бутылку из-под лимонада, наполненную фильтрованной водой, на подставки с ботаническими иллюстрациями голландских тюльпанов – сувенир из последней поездки Бабиты в Европу. Санни сел в постели, чтобы занести в свой дневник разговоры за день. Ведение дневника помогало выработать привычку к придирчивому вниманию, необходимую для карьеры журналиста, – иначе позабудешь детали, которые могут пролить свет на целое. Потянет ли он сравниться с Гарсиа Маркесом, чье творчество размыло границу между литературой и журналистикой? Или с Рышардом Капущинским, великим польским репортером, работавшим в Африке? Притом Санни предвидел, что и Капущинского неизбежно заклеймят как расиста, как это случилось с Форстером, Оруэллом и Конрадом. Как это вышло, что писатели, которые воплощали и освещали свое время, оказались под судом того просвещенного будущего, которое сами же помогали создать?

Когда зазвонил телефон, трубку подняла Бабита: аппараты стояли почти в каждой комнате, включая ванные, и в доме было три телефонные линии на случай, если одна или две отключатся. Она открыла дверь спальни, позвала Санни, чтобы он взял трубку