Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

скульптора, которого звали Георг Кольбе. Он дружил с семьей моего отца и отлил бронзовую голову Бибху. В 1928 году отправившись в Индию, отец привез с собой эту скульптуру, подарок Кольбе, и провел несколько месяцев с семьей Бибху в приречных пейзажах, среди которых выросла моя мать, – Тагор описывает их в своих дневниках. Отец влюбился, как-то войдя в дом и увидев, что мама спит на диване, – и она его полюбила. Когда семья обнаружила переписку, указывающую на зарождающийся роман, отца «вышвырнули вон», рассказывала моя мать. Дружба между представителями разных рас и религий была допустима, но любовь – нет. Моих родителей это не расхолодило, напротив, послужило катализатором. Мать была женщиной образованной и энергичной. Они сбежали, и их семьи от них отреклись.

– Когда в Европе началась Вторая мировая война, немецкие компании, работающие в Индии, сразу закрылись – точно так же, как во время Первой мировой. Отец потерял работу, и почти в одночасье мои родители остались без гроша, хотя он сменил гражданство, благодаря чему его не отправили в лагерь для интернированных с другими немцами – нацистов вперемешку с бежавшими евреями, миссионерами и пацифистами, которые в тот момент оказались в Индии и которых снесло в этот хаос. Это было также время расцвета индийского движения за независимость. Когда все закончилось, выяснилось, что квартира моего отца в Шарлоттенбурге разбомблена союзными войсками, а дом моей матери оказался в Восточном Пакистане. Привычный нам Дели в результате Раздела исчез. Мы перебрались в «Облачный коттедж», наш летний дом, и стали принимать постояльцев. У матери был жизнелюбивый характер, и, по сути, ей больше нравилось быть бедной, нравилось суетиться, проявлять практичность и всюду поспевать. Она подтыкала паллу[36], носила удобные туфли, просыпалась на рассвете, чтобы проверить, во все ли комнаты доставлены ведра с горячей водой, и собственноручно готовила рождественский пудинг – она славилась своим рождественским пудингом по рецепту свекрови, с которой лично никогда не встречалась.

– Мой отец в своей мастерской в «Малом Облаке» если не рисовал, то изучал карты и составлял свой следующий туристический маршрут. Каждый год после зимы и перед началом муссонов он отправлялся в поход; каждый раз он уходил на все больший срок, брал с собой палатку, продукты. Однажды, когда мать спросила его, о чем он думает в эти часы одиночества, он ответил, что не столько думает, сколько пытается вернуться туда, где он снова бы мог доверять тому, что видит. Что, хотя он не чувствует себя вправе рассчитывать на такое благо, он пытается вернуть дерево дереву, гору горе, облако облаку.

– И вот однажды…

– Сам превратился в облако, – тихо сказала Соня.

Чтобы нарисовать бамбук, идешь к бамбуку; чтобы нарисовать гору, идешь к горе. Чтобы нарисовать облака, Барбье отправился к облакам. Какой удачный выбор темы. Он исчез.

Пересматривая библиотеку деда, она нашла его детскую книжку «Макс и Мориц», а также издание последнего дневника Эрнеста Шеклтона, исследователя Антарктики, где дед подчеркнул фразу: «У каждого из нас есть свой Белый Юг». И еще дед пометил пассаж, где Шеклтон признавался, что больше не в силах сказать, жив он или нет: он шел по бескрайней белизне – и мог уже пересечь границу между живыми и мертвыми.

Открывая тома Рериха, мадам Блаватской, Александры Давид-Неель[37] и Анни Безант[38], книги по теософии, тантре, эзотерическим знаниям лам, страницы, насыщенные запахом мускуса и медовым цветом халвы, Соня находила написанное полной абракадаброй. Она снова целиком соглашалась с Иланом. Вот почему ей ни разу не встретились эти чудные существа, летающие монахи и провидцы, способные проникать вглубь прошлого и будущего? Она чувствовала расовый барьер между собой и Зигфридом Барбье. Гуру, творящие чудеса, и ламы-левитаторы, они бы благоволили белым. Возможно, то, что их окружало почитание приверженцев с Запада, стремившихся склониться и припасть, убеждало этих кудесников в том, что они переступили через колониальный стереотип. Но если вы считаете, что лучше, когда вами восхищаются белые, чем темнокожие, значит, никакой колониальный стереотип вы не переступили. Впрочем, как и ее дед, Соня тоже хотела, чтобы волшебство было правдой, чтобы, несмотря на все что произошло, прекрасное слияние культур стерло пропасть. Ибо если эту пропасть не соединит красота, ее наверняка соединит чертовщина.

Пока Соня продолжала работать за дедушкиным столом, Мама решила перевести дневник отца, в котором мог отыскаться ключ к его загадочному молчанию. Неуверенно чувствуя себя в немецком, она пользовалась словарем. Однажды утром, когда они обе были в трудах – в открытых окнах наливались цветом роскошные мхи и всякие изысканных видов папоротники; стучали дятлы, кричали большие кукали, похожие сразу на ворону и на фазана, и даже длиннохвостые попугаи покрикивали; воздух был напоен смолой, – зазвонил телефон. Они подпрыгнули. В «Облачном коттедже» телефон звонил крайне редко.

Соня встала, чтобы ответить. Это была Мина Фой. Мина Фой вообще-то никогда не звонила, ведь телефон – излишняя роскошь.

– Ты что-то хрипишь, – сказала Соня.

– Папочка умер, а я не могу найти твоего Папу.

Соня позвонила Папиному секретарю Тандону, который сообщил ей, что Папа и старший мистер Гупта ездили осматривать фабрику по производству мешков под цемент в Ориссе, и если мистер Гупта уже возвратился, то Папа на несколько дней задержался, чтобы попутешествовать по региону.

– Но где он сейчас? Как вы можете такого не знать? Это упущение с вашей стороны, Тандон-джи.

Лишь через два дня новость дошла до Папы, и он поспешил обратно в Дели, где его ждала Соня.

– Почему ты не рассказал мне, что собрался в Ориссу?

– Мне хотелось побыть одному.

Он счел это унизительным, все эти мешки под цемент, и, чтобы перебить унижение, отправился посмотреть храм Солнца в Конарке, где нагляделся на эротические каменные скульптуры невероятно пышногрудых женщин с талией, как у песочных часов, и бедрами в форме полной луны. Их груди блестели, и охранник объяснил Папе, что посетители-мужчины не могут сдержаться и тянутся поласкать каменных женщин. Есть и такие, кого сексуальные извивы, выставленные тут напоказ, так возбуждают, что они отступают и отступают назад, и шмякаются с помостов, выстроенных, чтобы туристам было удобней смотреть. Тут Папа подумал, что как он сам в какой-то момент своей жизни встал на неверный путь, так и вся Индия в более ранней своей инкарнации свернула не туда на развилке дорог. Он дождался, когда охранник уйдет, и, подобно другим, опасливо потянулся рукой.

Глава 24

Сидя на кухонном полу, Винита и Пунита изобразили по-английски: «Санни с