Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

и там вытягивалась изо всех сил, тянулась, чтобы первый луч благословением коснулся ее головы, чтобы лес наполнился блескучим солнечным светом, похожим на желтых бабочек, и желтыми бабочками, похожими на солнечный блик. В такие высокие, чистые утра Соня тоже чувствовала себя безгрешной, как будто горный свет мог однажды освободить ее от загустевшей внутри смолы.

Кривоногий молочник, которому, должно быть, перевалило за семьдесят, карабкался из Джабархета, на спине веревочная сетка с бидонами молока. Иногда приносил на продажу пучок редиски или немного слив. Так скрючен, что не поднимал глаз и не тратил сил на слова. Только, крякнув, переливал молоко, ополаскивал под садовым краном свой ковшик и брел дальше.

Мама ставила чайник. Обленившийся Мулчанд поднимался, когда солнце было уже высоко, и с полчаса проветривал постель, вытряхивая простыни на случай, если довелось почивать с многоножками и пауками. Затем одевался и медленно начинал свой день: собирал все опавшие цветы и листья, каждый листок-лепесток по отдельности рвал и складывал в кучу. Наступал Бабаяге на хвост, не обратив внимания на ее вопли. После чего усаживался на корточки, совсем ничего не делая, подперев подбородок рукой. У него было две рубашки-курты, свободные, до колен. Одна повседневная драная, в которой он возился в саду, другая – ярко-пурпурная, в которой ходил на рынок. Когда он надевал свою особенную рубашку, у Сони щемило сердце.

Соня рада была делить свое одиночество с матерью и Мулчандом – так же, как делила его с отцом и Чандубхаем. Она принялась за статью и, работая, обнаружила, что тишина в доме матери и здешний ритм жизни сообщают ее писаниям некую тайную стройность и бесстрастную значимость. Получалось работать прилежно. Получалось сортировать мысли.

И пока Соня увязывала эволюцию кебаба с историей страны, Мама взялась перечитывать «Давида Копперфильда». Повела себя как героиня романов, которые ей нравились, – те, живя в джунглях, снова и снова садились за Диккенса. Почему? Да потому что, если Диккенс лучше, чем твоя жизнь, зачем жить своей жизнью? Глупо не углубиться взамен в Диккенса. Мама сказала Соне:

– Если сосредоточить свое существование на искусстве, то можно прожить чудесно. Тут главное – не высовывать носа.

Соня не сказала на это: «Как можно быть уверенной, что искусство не создано из кости и пепла невинных людей?» Не поэтому ли она не приезжала сюда так долго? Не потому ли, что чутье ей подсказывало: «Облачный коттедж», дом художника, вернет ее к постоянным мыслям об Илане? Картины деда на стенах странно в ней отзывались. «Перелетные гуси» – вовсе не гуси, а рябь по воде, подсказывающая, что с этого места птицы только что поднялись. Краски были: сепия, сиреневая, полуночная синяя, сентиментальная розовая. На одной из картин вместо подписи и даты значилось: «Я летел». Это было облако, отразившееся в глазу. Соня подумала о картинах Илана, которых она никогда вживую не видела, если не считать глаза в щели, приткнувшегося к ее глазу. Этот глаз до сих пор ее ужасал. Он ненавидел Соню, а когда ты объект ненависти, это значит, свободы тебе не видать. Ясно же, в жизни Илана полно секретов. С какой стати она им подчинилась?

Когда Мама спросила ее, отчего она перестала писать рассказы, Соня не ответила, что человек не может написать рассказ, если смотрит на мир чужими глазами, если в голове еще звучит чужой голос, если она не знает, свои мысли она думает или чужие, если не разбирает, что правда, а что нет.

Как-то днем она забралась на чердак. В черном жестяном чемодане с наклейкой судоходной компании «Ранчи», на пароходе которой Зигфрид Барбье отплыл в Индию, она нашла паспорт своего деда, подданного Британской империи. Там стояли штемпели стран, которых больше не существует. На дне лежало, пересыпанное нафталином, его пальто. Шерстяное, подбитое лисьим мехом, с бархатными карманами. Совсем как пальто Илана. Не поэтому ли она поддалась и позволила себя подцепить? Сама она распознала родной образ или то темнота распознала ее? В одном из бархатных кармашков лежала записная книжка-дневник, где дед поверх слов рисовал картинки с погодой: дождь на море, океан в огне, вулкан – так что ничего не прочтешь. Не говоря уж о том, что по-немецки.

Соня подняла взгляд, и ей показалось, что из кедровой чащи сквозь чердачное окошко с переплетом ромбиками на нее глядит глаз. Обвиняюще. Неужели глаз деда? Ищущий своего демона с облаком вместо лица? Или то глаз пробегавшего мимо леопарда или шакала? Или то сова пролетела? Или то пузырь в оконном стекле? Или отражение ее собственного глаза, всматривающегося в то, как она всматривается в себя? Моргнула – и глаз исчез, и в тот же миг раздался голос Илана: «Соня, не наваливай на меня вину!» Что, это глаз Илана кочует, присматривая, верна ли она ему? Соня посмотрела на акварель, изображавшую рассеивающиеся дождевые облака, где среда и предмет сливались, как, по-видимому, сливались в одно художник и картина. С картины, изображающей дождь, глядел глаз. Дождевая туча сдвинулась с места.

Дневничок, столько лет пролежавший в кармане пальто, она отнесла Маме. Та сказала: надо же, а ведь я надеялась, что все книги убрала с чердака, там в период дождей их порой заливало. Часть их из-за этого безвозвратно погибла. Одну строчку Мама для Сони перевела: «Чтобы узнать больше про сосны, сказал Басё, подойди к сосне».

– Разве твой отец не был по образованию инженером? – спросила Соня.

Если в прежние времена Мама, когда ее спрашивали о родителях, упорно отмалчивалась, то теперь, возможно, приметив в Соне семейное сходство, разговорилась как никогда откровенно.

– Да, он работал в «Сименсе» на строительстве каналов в Индии. Как и многие состоятельные европейцы того времени, мой отец в юности считал себя авантюристом-исследователем. Он приехал в походных ботинках, с палаткой и фотоаппаратом «кодак», но еще до того, как покинул Германию, очаровался романтическим представлением о том, что Восток и Запад объединятся под началом гималайских мудрецов. Он интересовался теософией, Ганди и Тагором. В то время живопись была у него только хобби.

– Он познакомился с моей матерью Анджоли в 1927 году. Она была сестрой его друга Бибху Роя, с которым он учился в Высшей технической школе в Шарлоттенбурге и который происходил из семьи революционеров, коммунистов, боровшихся за свободу от англичан. В отличие от большинства индийцев, отправлявших своих детей учиться в Англию, Бибху, из антипатии к британскому правлению, послали в Берлин. Отец и дядя Бибху ходили на выступления Рабиндраната Тагора и были частыми гостями в мастерской