Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

раз, затевая деловой вояж за границу, Папа совершал крюк, чтобы посетить ту часть света, которую ему хотелось увидеть. Обдумывая инвестиции в фабрику по производству застежек-молний в Венгрии, он устроил себе греческие и итальянские каникулы, где без жены и дочери путешествовал веселым бродягой, ни о чем не заботясь. Предвидя компьютерное программирование на хинди, слетал в Сиэтл и посетил на обратном пути Боробудур. Складской бизнес в Саскачеване позволил ему повидаться с Соней в Вашингтоне, когда она училась на первом курсе колледжа. Теперь он надумал, что мог бы сесть на скоростной поезд из Токио в Киото и ощутить разительный контраст между старым и новым. Летя мимо, он мог бы опознать гору Фудзи по четкости ее очертаний – зрение прояснилось, – не оставляя сомнений в том, что все, что он разглядел, не было облаком среди облаков или видением, которое хочется принять за реальность. Очарование этого путешествия позволит ему одержать верх над женой, и в момент, когда новость о том, что не только жена от него уехала, но и дочь тоже, снова разлетится по всему Дели, он окажется в месте столь чудесном, что эта новость до него не дойдет. Он не станет звать Маму с собой, чтобы не дать ей повода отказаться; и никому не сообщит номера телефона, чтобы не случилось так, что она ни разу не позвонит. Он читал о районе гейш в Гионе – и, пожалуй, снизойдет до того, чтобы рассказать собравшимся на ужин хаха и хохо, что нашел японскую подружку, которая научила его пользоваться палочками для еды. Может даже сказать: «Я нашел двух. Когда одна из них дуется, идешь к другой; когда вздумает дуться другая, первая к тому времени уже снова рада меня видеть!»

Услышав о поющих туалетах в Японии, восьмидесятилетний Гупта, бледный, будто пиявки выпили из него весь цвет, беззвучно захлопал в ладоши. Из пяти братьев он больше всех был предан обычаям прошлого и больше всех терпим к мечтам о будущем. Со времен его детства мир переменился настолько, что он твердо усвоил: невозможного нет. «Превосходно, превосходно».

Но тут мистер Гупта спросил Папу, не мог бы он, прежде чем его предполагаемая командировка в Токио будет рассмотрена на заседании правления, любезно сопроводить его в поездке на фабрику по производству цементных мешков в сельской местности штата Орисса. Основным бизнесом одной из ветвей семьи Гупта являлся цемент, и это разумно, приобрести предприятие по производству мешков для упаковки цемента. Мешки под цемент мало чем отличались от поющих унитазов, потому что романтические представления мало чем отличаются от плебейских: то, и другое, и третье – манифестация все того же забвения.

Папа расхаживал по своему саду на крыше, и ворона попыталась усесться ему на голову. «Она думает, вы корова, – сказал Чанду Папе. – Ей без разницы». Чанду хотелось Папу утешить. Чанду тоже однажды слышал, как Папа плачет под икающим душем, и у него, у Чанду, мороз по коже прошел. Нет ничего страшней, чем осознать уязвимость человека, который тебя нанял, ведь тебе нужно, чтобы он оставался сильным, потому что сам себя защитить ты бессилен.

Глава 23

Войдя в увитую глицинией парадную дверь «Облачного коттеджа», Соня оказалась в отсырелом, крепко пахнущем доме, где время настроено было ползти неспешно и беззаботно, как черепаха. В прихожей над стойкой с обувью и зонтиками висела картина маслом, которую написал дедушка. На первый взгляд изображение казалась абстрактным, но потом различался палец белого облачка, уткнувшийся в снег, сползающий по черному горному склону. «Мама?» – позвала она, но ответа не дождалась. Вышла в неухоженный сад и увидела, что Мама пропалывает тыкву. Соня обняла ее – и разревелась.

Они уселись на каменной садовой скамейке, поросшей мхом. Мама подстриглась «под мальчика», как сказал парикмахер, и стала такой же тощей, как дочь. В выцветшем мешковатом платье походила на сиротку-пансионерку. Бабаяга подошла тяжелым, решительным шагом, под неустанный унылый мяв, запрыгнула к Соне на колени, чихнула, обрызгав лицо, и вонзила когти.

– Будь она человеком с таким характером, – с гордостью сказала Мама, – была бы невыносима. Но мы любим ее, потому что она кошка.

– Она помнит меня! – воскликнула Соня.

Почему она не приезжала так долго? Совсем забыла, что же такое дом. А дом – это Мама. Дом – это родная кошка с дурным характером.

Мама подозревала, что это любовь изнурила ее дочь. Не видела другого объяснения тому, что у Сони отсутствующее лицо, и тому, что она расплакалась в объятьях матери, да и не находилось никакой другой явной проблемы, ради решения которой стоило бы обратиться за помощью, только говорить о ней не хотелось. Впрочем, подозрения свои Мама держала при себе. Любовь стала для нее словом, не имеющим отношения ни к чему, бессмыслицей, к которой она относилась цинично. С любовью вообще лучше покончить.

Повеяло сладковатым дымком.

– Табаком пахнет, – сказала Соня.

– Это твой дедушка, – сказала Мама. – По вечерам в это время он курил трубку, сидя здесь и глядя на Бандарпанч.

Соня посмотрела на вершину, которая сияла хрупким снежным золотом.

– Бывает, – сказала Мама, – я чувствую запах вишневого табака и знаю, что он тут, рядом. Должно быть, сейчас он пришел повидать тебя.

У Сони сердце упало. Неужто дед пришел за своим амулетом? Мертвые не обретают покоя, если незавершенное дело удерживает их среди живых. Матери она ничего не сказала, но ей стало тошно.

– Ты не боишься его призрака? – спросила Соня.

– Нет, я спокойна. Он мечтал подняться на Бандарпанч. Он трижды пытался, и трижды снежная буря его возвращала. Думаю, он исчез потому, что наконец это ему удалось.

В ту ночь Соне приснилось, что она в доме, где никогда не была, в местности, где никогда не бывала, и ищет Бадала-Бабу. Ее сжигал чистый, неподдельный страх. Обычный мир, который она видела вокруг себя, которому пыталась доверять, пыталась жить в нем, пугал, потому что оказался фальшивкой. Когда она нашла Илана, он ждал ее. Притянул к себе. «Милая, наконец-то ты здесь! Я так по тебе скучал, что надел ту свою рубашку, в которой ты спала, надел, потому что она пахнет тобой». Но она никогда не надевала его рубашек. «Знаешь, я скучал по твоему чечевичному супу!» Нет, то был призрак, в теле Илана был не Илан!

* * *

Ночи стояли такие темные, что очищали утра, и когда утра черпали золото из ночного водоема, Бабаяга была уже наготове. Она взбиралась на вершину скалы