Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Она отметила, что, хотя внешне квартира выглядела вроде бы так, как всегда, только, может, пообтрепалась немного, по сути, она превратилась в жилище холостяка. Папа переселился в комнату для гостей, а бывшую общую с Мамой спальню переоборудовал в кабинет. Солнце вливалось сквозь кроны шелковицы и серебристого дуба, посаженных родителями, когда они сюда въехали; процеженный листьями свет сливался с йодистым светом, сочившимся сквозь плетенку тростниковых жалюзи. Настой света оттенял розовость выцветших кресел, а пестрый окрас книг, когда-то рыжих, как львы, коралловых, как Джайпур, апельсинно-лимонных, как осы, голубых, как небо без единой соринки, ныне слился в блеклой гармонии.

В углу стоял Папин новый компьютер, накрытый скатертью в мадрасскую клетку. Собрать его Папа нанял компьютерщика. Огромный, как боров, похрюкивающий и попискивающий монитор от компании, торгующей излишками китайских запчастей, жесткий диск из магазина перепродаж, подержанная клавиатура, мышь из магазина со скидкой – недели уговоров потребовались, чтобы принудить все это работать. Каждый день за утренним чаепитием Папа начинал последовательный процесс, включая сначала стабилизатор напряжения, а затем каждую часть системы, чтобы она неспешно прогрелась и не взорвалась от усилий, и только потом устанавливал связь с интернетом.

Психика после травмы может раздвинуть границы, и перемены в Папиной жизни во многом изменили его. То времяпрепровождение, те доктрины, что когда-то были для него закрыты, волшебным образом позволили к себе подступиться. Он зарылся в устаревшие книги по истории и религиям субконтинента, плод авторства закоснелых ученых мужей, и, читая, вносил свои пометки в компьютер. Избегая концертов западной музыки, где можно наткнуться на приятелей по вечеринкам хаха и хохо, с которыми видеться ему теперь не хотелось, он зачастил на концерты музыки хиндустани, где звучали рага, бхаджан, тхумри, каввали. Томительная затянутость раги, когда-то выводившая из себя, теперь успокаивала. Например, рага «Яман», которую Султан Хан исполнял на саранги, раздумчивое музыкальное произведение, более длительное, чем время, более долгое, чем печаль. Папа сходил на концерт Абиды Парвин, самозабвенно исполнявшей суфийские песнопения. Вернувшись домой, достал с книжной полки засунутый подальше томик поэтических переводов с урду, подаренный Мамой, и задумался, не выучить ли алфавит урду, чтобы не полагаться на перевод.

И пока Папа таким образом изучал сразу и западные компьютеры, и музыку своей страны, в выкрашенной в мятный цвет, освещенной электрическим светом кухне, где пахло газом, подтекавшим из мрачно-красного газового баллона, Чандубхай тщательно отбивал кусочки баранины, прежде чем размягчить их в сырой папайе в соответствии с инструкциями Хансамы из Аллахабада, которого, когда они с Чанду были еще относительно молоды, присылали поездом на месяц в Дели, чтобы он поделился своими рецептами.

Потом эта печальная пара, покинутая любовью, отец и дочь, трапезничали, подобно набобам старых времен, сидя на складных стульях для пикника в комнате рядом с кухней, где стоял телевизор. Папа больше не хотел ужинать в парадной столовой, тут проще за едой смотреть вечерние новости и сообщать Чанду: «Британцы выиграли!» – когда, глянув в иллюминатор кухонной двери, пора или не пора, Чанду доставлял к столу еще один пухлый лаваш-чапати.

Играя роль как матери, так и хозяйки дома, Папа сводил Соню к терапевту, дантисту и окулисту. Когда окулист обнаружил, что Соне нужны очки, ей пришло в голову, что, возможно, ее мир затуманен близорукостью, а не душевным смятением. Однако, надев очки и с помощью новых линз различая детали далеких лиц и пейзажей, она по-прежнему оставалась погружена в размытость своего душевного состояния. Никак не могла включиться, когда приличия потребовали, чтобы она позвонила Дададжи и Мине Фой. Дададжи сломал шейку бедра.

– Но почему ж ты вернулась? – упрекнул Дададжи. – Постарайся хотя бы извлечь из этого максимум пользы, что ж теперь делать.

Мина Фой пожаловалась Папе, что прикованный к постели Дададжи совершенно невыносим.

– Ты должен навестить его. Я не могу с ним сладить. Он заставил Хансаму процедить овощной суп и разрезать каждую горошинку пополам. Кричал на него: «Ты называешь себя поваром? Ты шарлатан!» А садовнику и водителю: «Бездельники! Всю свою жизнь я один кормил целую сотню». Запретил Дари входить в дом: «Не приноси микробов!» Заставляет айю часами хлопать в ладоши на веранде, чтобы отгоняла ворон.

Мина Фой сказала Соне:

– Когда ж ты приедешь навестить свою старую тетю, непослушная девочка, вечно ты хи-хи-хи. Но жизнь, позволь мне сказать, это не шутка.

Как общаться, когда ты избавился от этой привычки и не хочешь, чтобы тебе задавали вопросы? И все же Папа и Соня сделали один необходимый раунд по друзьям. Было принципиально значимо, чтобы дочка, вернувшаяся из-за границы, выразила свое почтение и преподнесла сувенирчики тем, кто помогал ее растить: мятный шоколад, календарик с импрессионистами, лосьон с экзотическим ароматом жимолости. Соня подарков не привезла, но они простили ее, уже зная про таинственный недуг.

– Как чудесно, что ты вернулась и поживешь с отцом. Он хандрит с тех пор, как сбежала твоя Мама. Мужчины не справляются в одиночку, – сказала Марго.

– У тебя что, парень? Парень? – спросил Нил. – Ты можешь довериться мне.

– Никакого акцента янки! – вздохнула Хуши. – Какое разочарование!

– Умница, бети, – сказал дядя Дилип и, хотя назвал «дочкой» и лицо у него совсем как у дяди, рукой нашел изгиб Сониной талии.

А Феруза сказала:

– Ты же знаешь, Сону, ты для меня как дочь. Я рада, что ты вернулась.

Соня восхищалась тем, с каким мастерством Феруза переделала под себя жилые комнаты для прислуги под самой крышей: стены выкрашены в любимый парижский серо-голубой; все предметы подобраны с тщанием и одно к одному, как веточки в гнезде птицы-шалашника; кофейные чашечки с наперсток в золотой окантовке; резная серебряная шкатулка для марок. Соня с болью узнала гирлянду праздничных огоньков, оживляющую унылый вид из окна. Кошка Ферузы зевнула со своего мягкого ложа.

– Моти-Биби стала еще толще! – Сделать приятное Ферузе, похвалила ее Соня.

– Толстуха, – гордо отозвалась Феруза, как будто это она сытно накормлена. – Мери-Моти-Моти, моя толстая жемчужина!

Ночью, когда тишина будила Ферузу, она приходила в себя, погладив свою кошку, а та подставляла спинку и мурлыкала у нее под рукой. Так они взбивали между собой немного масла и сливок.

В Париже Феруза жила в таких же тесных комнатках, в мансарде большого многоквартирного дома из камня медового оттенка неподалеку от собора Парижской Богоматери, где уборная квартиры номер два располагалась дальше по коридору; приходилось брать большой тяжелый ключ, пройти до промерзлого шкафчика, подняться туда по нескольким деревянным ступенькам и отпереть