Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

экскурсию по Лондону, а водитель туристического автобуса тоже оказался индийцем. Она села впереди, чтобы лучше все видеть, но из этого вышло, что водитель автобуса смог запросто с ней трепаться. Он и говорил фамильярно: «Чори, чори, чори. Воры, воры, воры!» – пренебрежительно отмахиваясь, когда они проезжали мимо чем-либо примечательного здания. Британский музей: «Чори, чори, чори. Нация воров!» Букингемский дворец: «Чори, чори, чори. И тут все ворованное». Она возненавидела водителя автобуса, который намекал этим, что они, он и она, ограблены. Ей-то хотелось как своей посиживать в гостиных у тех, кто грабил, тех, кому и в голову не придет в этом признаться, так им комфортно в окружении награбленных ими богатств.

Когда она увидела меч султана Типу[31] в Британском музее и осколки его царства, разбросанные по Лондону: его трон, например, в музее сэра Джона Соуна в составе пестрой восточной коллекции, – она почувствовала то же, что и при виде пенджабских уборщиц в Хитроу. К счастью, в музее Виктории и Альберта как раз шла выставка, посвященная махараджам. Она пошла туда и вновь обрела самоуважение, глядя на приметы разложения махарадж при британском владычестве: их «роллс-ройсы» и «бентли», мебель в стиле ар-деко, зажигалки, инкрустированные драгоценными камнями, губную помаду и пудреницы, вечерние сумочки и нарядные безделушки.

В углу показывали черно-белый фильм, в котором Ганди в 1931 году в тоненьком дхоти под осенним дождем идет по лондонским улицам на конференцию «За круглым столом» о судьбах Индии, – эти кадры не поколебали Бабитиной гордости за раджей, однако дали еще один, совершенно новый повод ощутить моральное право на самоуважение. Однако когда прыщавый, бедно одетый индийский студент, сидевший рядом, воскликнул «Бапу!»[32] и разрыдался, она спешно отодвинулась от него.

В мыслях она вернулась к американской подружке Санни. Процветание в Соединенных Штатах – это способ насолить Англии. Если, имея американский паспорт, снизойдешь до посещения Великобритании, то посмотришь на нее снисходительно, сверху вниз, с позиций нации более могущественной. Под таким углом зрения Британия предстает забавным анахронизмом.

Глава 21

– Илан – человек очень сложный, ты не могла этого не понимать!

Извещая об увольнении, Лала смотрела мимо Сони куда-то в беспредельную даль. Соня получит зарплату за три месяца, но уже через месяц Лала планирует дать шанс другой девушке в галерее «Дамбо-Лелуп».

– Тебе следует настроиться на возвращение в Индию – поверь мне, именно там ты сможешь наилучшим образом применить все, чему здесь научилась. Это может показаться жестоким, но позже, и в личном плане, и в профессиональном, ты будешь благодарна мне за совет. Горизонты твоей жизни расширятся на родных просторах, как бы парадоксально это ни выглядело сейчас.

Как Соня сможет признаться матери, что потеряла Бадала-Бабу, что он больше не защищает ее, и вдруг, страшно подумать, Мама тоже теперь беззащитна в своем лесу, без божества, которое им покровительствует? Она заперла дверь безрадостной студии, бросила ключ в почтовый ящик. Доехала на метро до Пенсильванского вокзала, оттуда поездом до Ньюарка. В тот момент, как самолет оторвался от взлетной полосы, она почувствовала облегчение, избавившись от бесконечного ожидания того, кто ее бросил. Но стоило самолету приземлиться в Дели, проникнув в окутывающую город хмарь, как ее охватил ужас от того, что она так далеко от места, где Илан мог бы снова ее найти. Когда в пять утра она вышла из зала выдачи багажа и стала искать отца в огромной толпе, которая, на первый взгляд, состояла только из мужчин, он был потрясен, обнаружив, что лицо дочери померкло, а сама она истощена, будто ее морили голодом.

И Соня, посмотрев на отца, заметила, что огонь потух в глазах у них у обоих, у отца и у дочери. Папа сказал:

– Мама в горах. – Это нормально для Мамы, проводить время в «Облачном коттедже», но разве не странно, что она не вернулась, чтобы встретить Соню? – Строит из себя Грету Гарбо: «я хочу быть одна»!

Они уселись в до смешного маленький Папин «пежо», так что их лица заполнили собой все ветровое стекло, и затарахтели обратно в Хауз-Хас. Папа решил не вызывать шофера Балбира Сингха: тот заметит, что с ними нет Мамы, и это невыносимо; хотя он, конечно, так и так это заметит и обсудит с Чанду и горничной Альпой, – и все-таки аэропорты делают отсутствие любви как-то болезненней, так же, впрочем, как пристальные взгляды слуг, друзей, собак, кошек и майн, если кто-то из этого у вас есть.

И благодарение Богу за рассветные улицы Дели. Не вылупившееся еще солнце сидело глубоко в клоаке смога, город выглядел на все свои века, краски неба, деревьев, зданий поблекли. На выгоревшей траве вдоль дорог и посреди круговых развязок крепко спали бездомные. Дели – измученный город. Дели выглядел так, словно и он тоже покинут любовью.

В те дни Соня и Папа сблизились не просто как дочь и отец, а как две уязвленные, подбитые личности, которые пытаются вместе наладить жизнь, стараясь не задавать лишних вопросов, чтобы не получить в ответ таких же, радуясь тому, что они есть друг у друга, пусть даже отец частенько жалел, что дочь рядом и видит его унижение, и пусть дочь опасалась, что отец кожей улавливает ее стыд. Стыд, плавно перетекающий от страха в страдание и гнев. И уж никак не хотелось, чтобы отец заметил, что, вырвавшись из этой связки «стыд-страх-страдание-гнев», из проклятий себе за то, что не может забыть предательства Илана, Соня впадала в кошмар куда хуже: искала себя вне этих ужасных эмоций – и не находила. Вне их ее просто не было.

Они поднялись в свою квартиру на верхнем этаже, и там на полутемной лестничной площадке Чандубхай, улыбаясь, протянул ей любимый лимонный торт с надписью розовой глазурью: «Привет, Соня-бэби!» А в детской ждала открытка, купленная на ежегодном благотворительном базаре в пользу школы для глухих: «Добро пожаловать домой, моя дорогая Сону. С любовью, Папа». На туалетном столике – розы с местного рынка у храма, которыми торговал цветочник, имевший обыкновение обрывать внешние лепестки, чтобы цветок, распустившийся накануне, представал бутоном, который распустится завтра утром.

Здесь же лежало письмо от Мамы, Папе стоило героических усилий оставить его невскрытым. Мама писала: «Приезжай ко мне как можно скорее, сразу, как отдохнешь с дороги. Твоя спальня в „Облачном коттедже“ готова. Я, Бабаяга и Мулчанд, мы все тебя ждем».

Илан не волновался о Соне, не думал о том, хорошо ей или плохо, а вот