Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Они так меня любят, что рады любому, кого я приведу.

И хотя Санни понимал, что Улла делает это, чтобы подчеркнуть, что он ни разу не пригласил ее съездить с ним в Индию, его манила возможность попасть в ту часть страны, которая, как правило, иностранцу недоступна, в ту Америку, которую сам по себе он никогда не смог бы увидеть: в мифическую страну, насыщенную видениями пыльных бурь, засухи, нищеты, полей, на которых горбят спину сезонные рабочие, страну школьных выпускных вечеров, героев спорта и чирлидерства… Шесть часов езды до ближайшего торгового центра; настоящие ковбои, от души сквернословящие на фермах, где разводят крупный рогатый скот; дядя, заблудшая овца, весь в татуировках, на парковке для трейлеров; предок, чей дневник времен Гражданской войны свидетельствует о том, что он толком не знал, на чьей стороне сражается, хотя тщательно записывал каждый случай, когда перепадало угоститься беконом.

Уже по дороге в аэропорт Улла пожалела о своей щедрости и своих пассивно-агрессивных высказываниях. Что жалеет, она поняла по тому, с какой силой надеялась, что отец не станет готовить для Санни свой фирменный окорок с бобами, блюдо, которое он целый день у себя в гараже томит в мультиварке и подает на стол с кукурузным хлебом. А когда проходили регистрацию на рейс, пожалела, что Санни регистрируется с ней рядом, и от души понадеялась, что мать не поведет его посмотреть на предметы быта коренных американцев, выставленные в Ротари-клубе. Не хотелось, чтобы Санни обнаружил журнал «Консьюмер репортс» в корзине рядом с отцовским креслом с откидывающейся спинкой. Не хотелось, чтобы отец поделился с Санни, как здорово он сэкономил на заказе собственного надгробия. Не хотелось, чтобы Санни увидел, что у отца столько лишнего весу, что он наклониться не может, чтобы подстричь себе ногти на ногах, и матери приходится делать это за него. Не хотелось, чтобы мать, хлопая ресницами, исполнила при Санни мультяшную песенку Бетти Буп. Ей припомнились все гадости, которые Санни говорил об американцах как о толстых провинциалах, все его ненавистнические высказывания о республиканцах, которые как-то увязывались у него с недостатком свежей зелени и специй в американском меню, который как-то увязывался с отсутствием паспортов, которое как-то увязывалось с убийством невинных граждан в Хиросиме и с «Юнайтед фрут компани», которая вела хищническую деятельность в Латинской Америке тем же манером, что Ост-Индская компания в Индии.

Она не сможет смириться с тем, что он будет бесстыдно принимать гостеприимство ее родителей, притворяясь, что никогда подобной клеветы не произносил. И, по правде сказать, Санни было стыдно, но он делал вид, что нет, и, притворяясь, что ему ничего не стыдно, тихо сидел у выхода на посадку, словно обдумывая какой-то отвлеченный предмет. Он не осмелился сказать Улле, что захватил с собой черный репортерский блокнот. Он вспомнил Сатью, который сказал: «Разве не твердил я тебе давным-давно – забудь о горас. У меня с ними, с белыми, сроду ничего хорошего не случалось».

Они мчались по прерии – огромной середке страны, такой огромной и такой однообразной, что, казалось, путешествуй хоть век, все равно не выберешься из надежного ее чрева, – и Санни виновато улыбался Улле, рулившей взятым напрокат спортивным красным автомобилем. Улла указала ему на старую школу-землянку, где когда-то все дети занимались в единственной комнате. Провезла по Никодимусу, городу-призраку, после отмены рабства заселенному бывшими рабами. Однажды, когда Улла была там ребенком, она завизжала от страха, увидев, как по улице прополз ржавый драндулет без водителя, – и только потом разглядела за рулем старую даму, одну из последних обитательниц городка, такую сгорбленную, что она не дотягивалась до лобового стекла.

Санни увидел перекати-поле и степных тетеревов. Они не дали себя сфотографировать, но он запечатлел на свой новенький «никон» заброшенные, скрипучие нефтяные насосы и кладбище, где ветер гулял с такой силой, что могилы были начисто выметены. И там Санни снял дикого индюка, который никак не мог оторваться от собственного отражения в новеньком полированном памятнике. Индюк, прямо-таки зачарованный птицей, что смотрела на него через мнимый предел и притом казалась очень знакомой, обойдя могилу, и с другой стороны надгробия нашел свою ненаглядную.

Санни и Улла ехали, пока медный свет заката не усложнил пейзаж, выявив расселины на полях и трещины в грунтовой дороге, которые полуденное солнце заделывало.

– Не фотографируй моих родителей, – наложила запрет Улла.

Паспортов у родителей Уллы, может, и не имелось, но они всегда привечали иностранных студентов, с которыми Улла знакомила их в пору своей учебы в университете Лоуренса. Им понравился мрачный Кристофер из Ганы, который культивировал свое несчастье, лежа на неубранной кровати и лупясь на голую лампочку. Им понравилась и Елена, которая утверждала, что она добрая румынская ведьма, и в подсолнухах поливалась водой из шланга.

В доме было центральное кондиционирование, а когда закрыли двери и окна от неослабного ветра, в столовой, оклеенной обоями в цветочек, наступила тишина, и стало слышно, как тикают напольные часы, подчеркивая тот неприятный факт, что и родители Уллы слабо представляют себе обстоятельства жизни Санни, и он сам в этом смысле недалеко от них ушел, и непросто оказалось подыскать такую тему для разговора, которую точно нельзя неверно истолковать и которая не обличала бы их в обоюдном невежестве.

Улла проинструктировала Санни, что не следует говорить ничего лестного про социализм, Джимми Картера и даже про Билла Клинтона. Не следует хвалить систему здравоохранения на Кубе или в Швеции. Не следует удивляться тому, что женщины голосуют за республиканцев. И не следует – ни в коем случае – касаться права на свободное владение огнестрельным оружием.

С другой стороны, она предупредила родителей не проболтаться, что у них имеется пять ружей, которые хранятся под замком в подвале. Что Улла сама в детстве охотилась на диких индеек и стреляет лучше отца. И они не должны приставать к Санни с расспросами, каждая ли корова священна и не живут ли индийцы еще в глинобитных хижинах.

Улла, зорко следившая за обеими сторонами, видела, что Санни не дает воли своей эксцентричности и что сальный юмор, свойственный вообще родителям, спрятан под спуд. Все сдержанны и обходительны. Мать не вздорит часами подряд, что Улле непривычно и удивительно. Они вежливо передавали друг другу бобы и кукурузный хлеб. Под тик-так часов мать ломала голову, безопасно ли сказать, что ее потряс фильм «Ганди». Возможно, «потряс» – не то слово.

Чем добрее ее родители относились к Санни и чем добрее Санни был к ним (хотя, что и