Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Там, у базара, они, как всегда, застряли в пробке из машин, сигналящих, потому что те, кто поднимался по крутому склону, и те, кто медленно спускался оттуда, сошлись в узком месте. Дюйм за дюймом ползли они мимо «Новомодного хлеба», «Новомодного магазина компьютеров», «Новомодного базара», «Новомодной школы», «Яиц победы» и «Антиквариата Сабри». Сабри!

Когда-то давным-давно Папа схватился за возможность помочь Маминой маме, чтобы продвинуться в ухаживаниях за ее дочерью. Взял на себя такие вопросы, как подключение газа и телефона, и когда дамы дошли до того, что стали посылать Мулчанда к Сабри, выставляя на продажу один предмет за другим, они не знали, что антиквару было приказано звонить Папе всякий раз, когда из «Облачного коттеджа» поступала доставка. В тот день, когда Папа сделал Маме предложение, он торжественным образом отправил все это обратно, в том числе и драгоценный чайник «Розенталь», белый с розовыми бутонами. Мамина мама была до слез тронута, сама Мама – до слез унижена. Не в ее силах оказалось растолковать будущему супругу, почему она чувствовала, что ее продали-купили-перепродали за чайник.

Случайно глянув в окно, она увидела, как Папа спускается по склону. Топ! Топ! Он топал, чтобы стряхнуть землю с ботинок, и прислушивался к своему дурацкому топоту даже здесь, в шепчущем, шелестящем лесу. Недолго думая, Мама кинулась к задней двери и выбежала, чтобы с ним не столкнуться. Но минут через пятнадцать вернулась, осознав, что от столкновения не уйти, и обнаружила Папу на веранде. Он сидел, а кошка неотрывно следила за ним из-за герани, и кончик ее хвоста постукивал мерно, как метроном.

– Надолго ты сюда? – спросил он, когда они вошли внутрь.

Она ответила в неприятной манере дзенских монахов:

– Пока гора снова не станет горой.

– И что это должно означать?

– Что все в моей жизни стало фальшивым. Я больше не могу лицемерить.

Он вынул потертый бумажник из коричневый кожи, бросил его на стол и обошел комнату. Облака разводов от дождя и плесени растеклись по стенам, скатерти и акварели, обратной тому, какой она замышлялась, – вид не на сосновую ветку, а на пространство, не заслоненное ею.

– Послушай, – сказал он, – я знаю, что бываю несправедлив, но неужели ты меня больше не любишь?

Услышать глагол «любить», которого они избегали годами, было так дико, что он застрял у них в головах.

Наконец Мама сказала:

– Я хочу быть одна, вот и все.

– Но почему?

Они встретились взглядом. Это было ужасно.

– Оставь, – сказала она, – это больше не имеет значения.

– Как это может не иметь значения?

– Нет смысла притворяться, – сказала она. – Я вижу, ты чувствуешь то же самое. По твоим глазам вижу.

Он знал, что в ее словах правда. Намешалось столько злобы и обиды, что любовь ушла или же осталась лишь в памяти. Но если память о ней так сильна, это значит, конечно, что любовь все еще здесь. И даже если бы он признал, что все миновало, беда состояла в том, что он по-прежнему жаждал ее любви и по-прежнему хотел, чтобы она жила с ним в Дели, потому что не переставал ею гордиться, само его самоуважение зиждилось на том, что она у него есть. Такое абсурдно упрямое чувство, он первый не стал бы этого отрицать.

Хотел сказать что-нибудь саркастическое, но вместо этого попросил разрешения воспользоваться ванной комнатой и прошелся по дому, куда впервые его привел, молодым человеком, приятель, который дружил с Мехер. Взглянул мимоходом на снимок безумных глаз, сделанный Зигфридом Барбье: то были глаза гималайского паука, обитавшего в ванной. Когда у женщины не осталась никого из родни, разве не нормально ей привязаться тесней к мужу? С Мамой все случилось наоборот.

В ванной под краном стояло все то же ведро. В медном, в зеленой патине стаканчике на узкой полке над раковиной одиноко торчала зубная щетка, не новая. Папа порадовался, что зубных щеток не две, что финский музыкант не гостит в доме, а персидский ученый не распинается про персидскую синь. За разбухшей и потому неплотно прикрытой дверцей висела выцветшая ночная сорочка, от которой легонько пахло цветами, теми самыми, какими всегда чудесным образом пахла жена, даже в летнюю жару в Дели. Папа зарылся в складки неприкаянным носом и подумал об альпийских лугах.

Он вернулся и, садясь, столкнул и разбил свой стакан с водой.

– Не имеет значения, – сказала она уже второй раз за день. – Позволь мне остаться здесь. – И не мешкая перешла к практическим деталям. – Я не буду просить развода и не буду просить денег.

В обмен на то, что он отпустит ее, она пощадит его достоинство, не оформив развод официально. Она понимала, что сделка это разумная и условия ему выгодны.

– А что насчет Сони?

– Кажется, она удачно устроилась в Нью-Йорке. Но в любом случае у нее будет два дома: тот, что в Дели, и этот.

Папа глянул в окно; кедровая темень вторглась в глаза, и на мгновение ему показалось, что он ослеп. Боль была нестерпимой. Папе хотелось уменьшить ее. Хотелось бросить: «Ну, тогда верни мне все, что ты взяла, все деньги, которые я тратил на тебя эти годы». Но ему удалось смолчать. Они не нападали взаимно, впервые за долгое время вели себя вежливо, но это лишь усугубляло печаль. Если уйти сейчас, это положит конец их браку, – но разве у него есть выбор?

Он поднялся и вышел. Хвост-метроном Бабаяги-охотницы затих, когда он закрыл калитку, но собаки облаивали его всю дорогу по склону холма, как чужого, а лесные обезьяны ругались и похабно паясничали.

Глава 18

Мари работала волонтером в общественном центре при католических благотворительных организациях, где проводились семинары по психическому здоровью. Она знала, что психическое заболевание может действовать во зло человеку, но бывают люди, которые злоупотребляют психическим заболеванием.

– Почему Илан не обратится к врачу? – напала Мари на Соню.

– Что, если тебе сходить к психиатру? – осмелилась предложить ему Соня. – У моего деда была похожая навязчивая идея – он говорил, что тьма идет за ним по пятам, задолго до того, как он сам скрылся во тьме. В любом случае, разве это не увлекательно, подвергнуться анализу? И современно к тому же.

– Я понимаю твоего деда. Чувствуя приближение темноты, я и боюсь ее, и, по правде сказать, люблю. Мне это нужно, чтобы работать. Да и вообще, ты идешь к одному из этих псевдопсихиатров и говоришь: «Привет, я, между прочим, Наполеон», – а тебе отвечают: «Что ж, в