Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

которые способно только искусство. Это жгуче политическое, но в то же время непреклонное искусство ради искусства, историческое во имя уважения к личному. Ведь история – это всегда рассказ о ком-то. „Мама плывет“ – о том, что сексуальное пробуждение происходит благодаря матери, и это нарушение границ, но зато какое прекрасное! – полотно, которому место в кафедральном соборе».

Илан не мог сдержать радости. Он танцевал народные танцы, хоп-та-да-ха-ха. Играл на Соне, как на барабанчиках табла. Изображал поезд, сирену на корабле, плывущем по туманному проливу, лошадь, цокающую копытами, самолет. Изображал страшных акул и белок, щелкающих орешки. Изображал обезьяну, мечущуюся вбок, чтобы словить три кругляша: оливку, помидор и вишенку. Изображал извращенца, который стоит за дверью и, вывалив язык, теребит свой член.

– Это замечательная новость, – сказала Соня.

– Мяу-мяу, – сказал он.

– Можно взглянуть?

И Соня увидела в журнале репродукцию «Мама плывет, озеро помнит». Вода растворила мать до состояния сна. Плыла она так, будто это последний заплыв перед войной. Нарезанная ломтями тень по поверхности.

Воодушевленный, Илан пригласил самого известного куратора международных выставок посмотреть его работы. Он собирался показать этому человеку свои картины, а затем вернуться в квартиру на обед. Соне («будь любезна») поручили подготовить стол, еду, тарелки, а затем исчезнуть. Стряпать самой, воняя пряностями, не нужно, и чтобы ни следа от ее дешевых индийских вещей, это бросит тень на его искусство.

Утром Соня, в очередном приступе страха, ломала голову, что же делать. Если поставить блюда, купленные в магазине деликатесов (припущенный дикий лосось темно-оранжевого цвета с фенхелем и лимонным соком, искрящийся зеленый салат с кедровыми орешками и петрушкой, сочный перец, обжаренный на оливковом масле) в холодильник, они слишком остынут; от холодного у Илана ломило зубы, и потом, он считал, что вкус и аромат не проявятся должным образом, если блюдо не комнатной температуры. Но если просто оставить все на столе, могут расплодиться микробы, а, по Илану, пища, оставленная на воздухе больше чем на пятнадцать минут, опасна.

Соня поставила блюда в холод, потом вынула их. Туда и назад, туда и назад. С полчаса, паникуя, никак не могла решиться. Доставала и снова ставила. И в какое время ей следует испариться, да так, чтобы духу ее не осталось?

В конце концов, куратор оказался не голоден. Когда Соня, насидевшись в кафе, вернулась домой, Илан уже был там и рассказал Соне, что джентльмен настолько впечатлился его трудами, что ни минуты зря не потрачено. Картины будут представлены на нескольких выставках и биеннале: в Лондоне, Сеуле, Базеле, Рио-де-Жанейро, Венеции. Вскоре после того они получили известие о том, что директор МоМА приобрел «Мама плывет, озеро помнит» и поместил полотно в музейное хранилище, способное пережить пожар, землетрясение, теракт и ядерную атаку.

Илан сплясал хайланд флинг, которому его научили в школе-интернате в Шотландии. Закружил Соню по комнате в деревенском свадебном танце хоп-фрог. Станцевал в болливудском стиле, энергично и с удовольствием стукаясь задом о зад. Изобразил Бэтмена, подводную лодку и довольного бородавочника, который на припеке почесывается о дерево, ни минутки не заботясь о славе.

Соня чувствовала себя частью всего этого – в самом деле, она помогала. Была его талисманом. Ее Бадал-Баба приносил Илану удачу. Илан не уставал окутывать ее словесами.

– Я хочу тебя проглотить. Я клянусь, никогда ничего не сделаю, что могло бы нас разлучить. Никогда не захочу, чтобы мы расстались.

Они сходили в музей Метрополитен посмотреть на тягучую реку голландца Франса Поста; поужинали в модном ресторане, где полно богачей; посмотрели фильм про обаяшку-карманника; в Челси зашли на блошиный рынок, и Илан купил игрушечную машинку для себя, а для Сони – китчевую фигурку: две собаки, одна побольше, стоит позади той, что поменьше.

– Видишь, – говорил он, – я – большая собака, которая присматривает за тобой. Обещаю, что не причиню тебе вреда, даже твоему смешному кривоватому пальцу. И не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. Если кто-то посмеет напасть на тебя, скажу «гав-гав!» и всех прогоню.

В проливной растрепанный дождь они шли домой под одним зонтом и, вставив ключ в замок двери в квартиру, обнаружили, что та не заперта. Распахнув ее, увидели женщину с коротко остриженными каштановыми волосами, полулежащую на диване. Не моргая, она смотрела на них янтарными глазами.

– Ну, – сказала она, – я бы дурой была, если бы удивилась.

И кто это взвыл?

Это Илан взвыл.

В мгновенье ока он рухнул на пол и заелозил вокруг.

– Мне страшно, мне страшно, мне страшно! – выл он и дрыгал ногами, так что не было никакой возможности воззвать к нему. Или хотя бы подумать. – Бу-у-у-хо-хо-хо! – Закрыл лицо, слезы градом. – Прости меня. Не оставляй меня! – плакал он. – Я буду стариться в одиночку, – выл он все громче. – Не оставляй меня! Я ничего не рассказал ей о нас, честное слово.

И с изумлением до Сони дошло, что обращается он вовсе не к ней, как она сначала подумала, а к только что объявившейся женщине. Лицо у той необычное, все из углов, словно лезвием отсеченных. Женщина упрекнула Илана:

– Мог бы и пощадить меня, когда мне было так плохо. – А затем повернулась к Соне. – Добрый вечер, – холодно произнесла она. – Вы одна из тайных подружек?

– Нет.

У Сони голова пошла кругом. Оказалось вдруг, она все равно что девчонка, а перед ней – взрослая женщина. Дама, в которой все: раса, класс, богатство, одежда, нос, губы, скулы, манеры, голос и выговор – все последовательно указывает на высшую элегантность, низводя Соню до таракана.

– Неужели? – вымолвила она.

Женщина встала, поманила Соню в коридор, закрыла дверь, оставив Илана в комнате, закурила тонкую сигарету.

– Соберите свои вещи и постарайтесь ничего не забыть, – распорядилась она. – Не хватало еще потом находить по ящикам трусики. Это вульгарно. И, пожалуйста, никаких сувениров с собой. Уже есть весьма неприятный опыт – предыдущая девица все еще нас шантажирует.

– Шантажирует?

– У нее ребенок, и она будет шантажировать нас всю оставшуюся жизнь.

– У Илана есть ребенок?

– У него несколько бастардов. Самому последнему год.

– От кого? – тормознуто спросила Соня.

– От такой же студентки, как вы.

– Она обманула меня, – взвыл Илан с пола. – Она меня била. Взяла силой. Я не собираюсь платить за этого ублюдка.

– Я не буду вас шантажировать, – сказала Соня жене Илана.

Женщина посмотрела с сомнением, и под этим пристальным взглядом Соня почувствовала себя униженной даже посильней, чем когда-либо ее унижал Илан.

Соня принялась собираться, быстро и практично, выказывая свою безупречную честность. Ни на что в этом доме она