Читать книгу - "Фотоателье господина Хирасаки - Санака Хиираги"

этого робохомяка в клетке и вижу – он двигается. И живой хомяк, и мертвый, в которого вставили механизм, – оба двигаются. И разницы никакой нет. Так что, если не знать, подумаешь, что в клетке сидит обычный хомяк. И что значит жизнь? Живой – потому что теплый? Живой – потому что ест?

– Короче, этот твой хомяк – он мертвый. Ты ведь и сам это понимаешь, да?

– Да. Его внутренние органы отказали, и наступило окоченение.

«Вот именно! Все, как ты говоришь!» – только собрался сказать я, как он продолжил:

– Поэтому я его починил.

– Вот если бы у него опять внутренние органы заработали и температура тела повысилась до нормальной – тогда бы ты победил. Починил бы ему жизнь. Но нет. Если кто-то умер, то исправить это невозможно, даже у самого крутого врача не получится.

– Да, поэтому я вынул все внутренности, обработал кожу, вместо глазных яблок вставил сенсоры и запрограммировал механизм на структурированные цикличные движения. Если правильно все настроить, он будет двигаться практически вечно. Он даже будет более функциональным, чем живой хомяк.

– Я же тебе говорю… – Мне очень хотелось объяснить ему, что же все-таки значит жизнь, но я не находил слов. – Короче, Грызунчик, послушай меня! Жизнь ты больше не чинишь. Я запрещаю.

– Почему?

– Потому что хозяева сердятся.

– Почему сердятся?

«Почему-почему», откуда я знаю, почему от одного взгляда на этого хомяка внутри все холодеет от ужаса. Я и сам себе не мог этого объяснить. Но я еще довольно долго Грызунчику что-то говорил и втолковывал, пока наконец не услышал от него:

– Я понял. Я больше не чиню жизнь.

Ох, ну и устал же я! Интересно, он и правда понял? Я посмотрел на хомяка. Он смешно тыкался носом в угол клетки.

Я-то думал, после этого никто к нам больше не придет, но какое там – люди все шли и шли в «Андромеду». Но хотя бы желающих сдать в ремонт хомяков, котят и так далее больше не было. Мне почему-то стало нравиться часами сидеть в офисе. Косаки, я уверен, бесился: опять начальник тут заседает. Но, конечно, вслух он этого не говорил, а говорил что-нибудь вроде «Я займусь бухгалтерией, шеф» и утыкался в компьютер. А я, как обычно, сидел и наблюдал через окно за Грызунчиком. Во всех его движениях сквозила такая железобетонная уверенность, как будто он проработал здесь уже лет десять и собирается работать как минимум до скончания века.

Его руки двигались с какой-то нечеловеческой скоростью. Непонятно, как у него голова кругом не идет? Хотя для него самого такая скорость, наверное, не была чем-то необычным. У каждого ведь свое «обычно» – то, что было обычным для Грызунчика, не было обычным для меня. А как я вообще решаю, что обычное, а что необычное? Вот до чего я додумался! Я вообще с тех пор, как с Грызунчиком познакомился, стал много всякого-разного думать, наверное, потому, что раньше я с такими, как он, не сталкивался, не было вокруг меня таких. Я всех людей давно поделил на категории, типа «крутой экономист», или там «боец», или даже «опустившийся адвокат». Но Грызунчик был только один – единственный в своем роде.

Опять к нам зашел ребенок. Это уже действовало мне на нервы. Чё у нас тут, отдел соцзащиты несовершеннолетних, что ли?

На вид ему лет десять, загорелый такой – может, спорт на свежем воздухе любит? Лицо только какое-то странное… Ранец вроде самый обычный, но что-то меня смущало.

Я решил сказать, чтобы он шел отсюда поскорее, потому что детям тут не место. Но когда я спустился вниз и приоткрыл дверь в мастерскую, то увидел, что он стоит сжав кулаки, весь как натянутая струна. Даже дрожит от напряжения. Было видно – он едва сдерживается, чтобы не заплакать.

Потом он заговорил, и все стало понятно.

– Починить… Почини… те. Прошу очень… пожалуйста.

У него акцент. Он, получается, иностранец.

Мальчишка быстро провел тыльной стороной ладони по глазам, утирая слезы, и выложил на стол не пойми что – какую-то кучу обрывков.

На потрепанном ранце были заметны следы от ботинок – по нему явно кто-то потоптался. На одежде при ближайшем рассмотрении тоже были видны следы подошв. Из ранца капала вода, похоже, его содержимое окунули в раковину, а может, и в унитаз.

Я еще раз посмотрел на стол – то, что там лежало, было разодранной на мелкие клочки фотографией.

Что ж, догадаться нетрудно. Дети вообще существа жестокие. Особенно по отношению к тем, кто на них не похож. Нападать на аутсайдеров – это для них нормально, в порядке вещей.

– Я починю.

Ага, этому мало электротехники, он теперь еще и реставрацией фоток решил заняться. Прям мастер на все руки.

– Когда?

– Через шесть дней.

Тут Грызунчик заметил меня:

– Доброе утро.

– Угу.

– Вы сломались. Я вас починил.

Я пропустил это мимо ушей и обратился к мальчишке:

– Эй, ты в порядке? Как тебя звать-то?

– Тиен. Нгуен Минь Тиен.

«Поди запомни, – подумал я. – Вьетнамец, наверное».

– Ты откуда?

– Вьетнам.

– С семьей тут?

– Да, у меня есть папа, мама и сестра… Маленькая сестра. Нячанг.

Я отряхнул налипшую на его одежду грязь.

– Ты учителю хоть сказал?

Он дернулся, как котенок, которого погладили против шерсти, и оттолкнул мою руку.

Если у мальчишки не фонтан с японским, то родители небось еще хуже говорят. Ему, наверное, особо некому пожаловаться. Бывают такие слюнтяи, которых и мучить-то неинтересно, а у этого вон как глазищи горят – его точно в покое не оставят.

– Через шесть дней приходи, понял?

– Приду. Через шесть.

Он уткнулся в пол и так и вышел из мастерской, не поднимая головы.

Что у него там за фотка?

За это время Грызунчик уже успел сложить почти все кусочки вместе, как пазл. Во дает!

Я посмотрел на снимок и вздохнул – это была фотография семьи Тиена. Похоже, с какого-то праздника. Наверное, важная для него вещь, раз он ее с собой носил. Может, смотрел на нее в трудные моменты. Потому, видать, фотку и разорвали в клочья, чтобы побольнее ему сделать.

Но ни одного клочка не потеряно – представляю, как он там ползал, эти обрывки собирал.

Не мне, бандиту-коллектору, нещадно выбивающему из людей долги, конечно, это говорить, но все должно быть в меру. Есть черта, переступив которую ты перестаешь быть человеком. Не знаю, кто там мальчишку мучает, но, если они получают удовольствие от такого, с ними явно что-то не в порядке.

Физические травмы – царапины и синяки – рано