Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

снова окажется под угрозой? Санни подумал о своем отце, о Ратане, который желал завещать сыну свою чистоту. Не богатство, не капитал, а свою правоту, безвинность. Лицо Санни омыли слезы.

* * *

Раскукарекались три петуха, которые, ускользнув от топора, скрылись в джунглях и там обжились. Разбудили осла на делянке, вскочив к нему на спину в готовности полакомиться личинками, вылупившимися в ослином навозе. Осел, мотая вверх-вниз головой, раскричался, как в цирке. Осел и петухи подняли Санни, и, проснувшись, он первым делом подумал: «Я буду скучать по этому месту».

Москиты, всегда активней к рассвету, пошли в атаку. Санни вышел туда, где в лунном свете кактусы, белобородые и крылатые, стояли высоко, как деревья. У кладбища над океаном он выполнил свое йоговское приветствие солнцу и помолился – не набожно, но со сосредоточением намерения и желания. Попросил Бога поберечь океан и луну. Попросил океан и луну поберечь божка в амулетнице, чтобы тот оберег Санни, а он, Санни, сбережет божка. Попросил, чтобы тишина этого места, какой она была в этот момент, всегда тут оставалась. Полная луна коснулась вод океана, из-за гор показалось солнце, луна сгинула, точно призрак. Санни, уплыв далеко, смотрел, как солнце встает над безлесыми холмами напротив деревни, которая еще не проснулась. Он попросил Бога поберечь солнце и благословить его путешествие. Он знал, что свет будет медленно скользить по воде и пеликаны, спящие в изгибе залива, будут последними, кто проснется, когда солнце озарит их, потому что ночью они ловили рыбу, пока могли, а утром спали, пока могли, в зеленой тени холмов над водой. Когда луч коснется дерева, игуана подползет и усядется на одну из двух веток. А колибри прилетит в полдень.

Кофе отмерено с вечера и оставлено, ровно столько, сколько нужно на последнее утро. Аромат коатепекского кофе из Веракруса заполнил жилую комнату. Санни приготовил его слабым и подлил молока, в угоду желудку. Взбил последние два яйца и съел их с черной фасолью и полоской сыра из Оахаки, жирного и маслянистого, подбирая сладковатой лепешкой-тортильей. Мексиканский завтрак отлично готовит к той жизни, которая после этой. Маленький чемодан уже собран. Он везет с собой только блокноты.

Позже в тот день Улисес подошел к двери домика в кактусовом саду, где обитал Эль-хинду, и крикнул:

– Привет, Санни!

Молчание. Он вошел, внутри чистота, и все на своих местах, велосипед у стены. Он спустился по тропке и осмотрел океан, гадая, не слопал ли Эль-хинду крокодил, когда тот заплыл так далеко, как никто больше не заплывал.

– Ты не видел Эль-хинду? – спросил он.

Но океан, древний и необъятный океан, не отвечал. Он хранил тайны тысячелетий, и крупица тайны, одной больше, одной меньше, не волновала его.

Глава 75

Роскошество: бутики в аэропорту, где продавали мягкую кожу, панамы и мескаль, разлитый по флаконам, словно это редкий эликсир; рестораны и бары с экранами, транслирующими спортивные игры; яркий свет и посвист автоматических кранов в туалетах – увидев все это, Санни понял, как непритязательно он живет. Он оглядел себя в зеркале. Смуглый парень, которого можно приписать к нескольким национальностям, или к смешанной национальности, или вообще к никакой. Неприметный, смуглый, рядовой. Разве что тощ, как палочник, по выражению Сатьи, и притом так же невозмутим – ничто не выведет из себя и не собьет с толку.

– Почему вы просрочили визу, сеньор? – строго спросил его сотрудник иммиграционной службы, испускающий изо рта острый, потенциально клыкастый дух соуса «чили-сальса».

– Amor, – ответил Санни с достоинством. – Любовь.

Служащий сначала попросил повторить, а потом захихикал.

– Amor? В следующий раз повезет больше. Я слышал, индийские женщины красивы так же, как мексиканские.

Он отправил Санни к другому окну, где пришлось уплатить символический штраф, после чего Санни наконец-то пустился в путь. Его не остановили ни во Франкфурте, ни в Дубае, где он сел в самолет, полный возвращающихся домой рабочих, – неприметных смуглых мужчин, рядовых, которые держат на плаву и целые страны, где трудились, и свою родину. Он вышел в толпу, собравшуюся у аэропорта Даболим на Гоа, человек, настолько свой в этом хаосе, что почесал спину о металлический столб, на который оперся, ни дать ни взять сытый буйвол.

Санни сел в автобус, направляющийся на юг, окунувшись в ужас и восторг от того, что сотни тысяч жизненных историй пересекаются с его собственной, ужас и утешение от того, что его жизненная история – лишь одна в бесчисленном множестве историй, и вот-вот он даст толчок собственной, неповторимой, единственной в своем роде.

Выйдя на сельском перекрестке, надолго затерялся в лабиринте проселочных дорог. По пути, с чемоданчиком в руке, проходя мимо чьего-то сада, невольно подслушал любовный разговор, одна фраза в котором ему запомнилась: голос молодой женщины, медово-сладкий, глубокий, посмеивающийся, посреди потока речи на конкани произнес по-английски: «Ты не можешь сказать мне „нет“. Это я теперь знаю».

Уже стемнело совсем, когда по изрытой колеями дорожке он добрался до адреса, под которым значился у него «Дом с ракушками». Между пальм и бананов мерцали огнями окна. Он принюхался… принюхался еще раз, получше, поднял голову, сопя, как бездомный пес. Если нос его не подвел, пахло знакомо… да не может такого быть!

Он постоял там недолго. Ставни-раковины были открыты. Он увидел тени за белыми занавесками. Две тени. Он издал крик, похожий на совиное чиррур-чиррур.

– Это что, сова? – сказала Бабита Соне. – Здешние совы кричат не так.

И Соня все поняла. Когда она распахнула две створки высокой, как алтарная, двери, Соня и Санни оказались слишком тощи и нескладны, чтоб согласно слиться в объятье. Оба с болью в сердце увидели, что уже не так и красивы и не так уж и молоды. Санни стал костляв, лицо обострилось, но брови его взлетали по-прежнему выразительно. И Соня исхудала, плечи поникли, словно в старании прикрыть сердце, взгляд усталый и настороженный. На ней был слишком просторный кафтан, а в ушах серьги с помутнелыми камешками, из тех, что, предназначенные дочке или невестке, пылятся в банковских сейфах.

– Ты настоящий? – спросила Соня. – Это действительно ты? – Пошарила по нему руками, не выходя из объятья, всмотрелась в глаза.

– Я и сам уже сомневаюсь, – сказал он. – И в том, настоящий ли я, и в том, неужели ты настоящая.

– Оба.

Она увидела у него на шее видавший виды, тусклый футляр с вырезанными по нему облаками, которые, виясь, превращались в драконов, амулет, за высокими гималайскими перевалами переживший мистические и реальные катастрофы, – и потянулась