Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

соломенной кровле – рассчитывая, что он там в порядке, пока не пойдут дожди, – и притих, выжидая, когда небо над ним разверзнется.

Небо не разверзлось – ни на следующий день, ни на следующей неделе, ни через неделю. И все же чувствовалось, что равновесие в мире нарушено. Санни ждал, когда то, что косо и криво, вызреет и проявится. Но положение не менялось, что-то было не так. Что? Небо – обычное небо над сонными холмами. Под гамаком – обычная тень гамака. Он посмотрел себе за спину: ничего не увидел. Попрыгал на месте: никаких затруднений. Поплыл, не чувствуя желания нырнуть глубоко, побороться с волнами, обменяв груз вины на невыносимую легкость бытия. Глаз солнца смотрел вниз, глаз океана смотрел вверх, гриф выискивал его глазом, не сводила глаз игуана. И тут Санни осенило – недоставало еще одного взгляда.

Он не чувствовал на себе материнских глаз! Посмотрел в зеркало. Увидел свое отражение, да только не через мать. Ни в спину она ему не смотрела, ни в сердце. Он жутко испугался, что она умерла, но трубку, когда он позвонил, сняла Олинда: «Мама пошла к „Д'Мелло“, вернуть креветочные котлетки; сказала, без креветок креветочных котлет быть не может».

И все же он жил, как на цыпочках, зная, что не должен придавать слишком большого значения отсутствию внимания с ее стороны, чтобы его внимание к отсутствию ее внимания не возвратило ее внимания назад. Однако же в таких обстоятельствах, в отсутствие ее пригляда за ним, в его сознании, в сердце его открылся крошечный ход, дорожка назад в Индию. Он и этому не стал придавать значения. Пусть все само зреет и вырастает. Он вдыхал и выдыхал. Обычный ход вещей, распорядок и простота. Заправил постель. Вымыл посуду. Протер пол волшебно пахучим средством «Фабулозо». Вскипятил воду. Фильтрованной водой промыл фрукты и овощи. Выстирал в уличной раковине одежду и развесил ее на веревке, натянутой между кактусами, расправил старательно, чтобы высохла так, что гладить не нужно.

В интернет-центре он читал новости о разгорающейся войне. За газетами ездил в Мелаке, его испанского хватало теперь, чтобы как-то да разобраться. И вот однажды, по иронии судьбы, из сообщения «Ассошиэйтед пресс», присланного из Мехико его коллегой, чьи новостные репортажи Санни когда-то редактировал, он с меньшим, чем ожидал, удивлением узнал о том, что художник-затворник Илан де Турьен-Фосс исчез из своего мексиканского имения. Его искали, но следов не нашли. Полиция рассмотрела все варианты. Он жил один и мог попасть в неприятность. И дом его расположен на месте шахты, и в окрестностях, по которым он каждый вечер гулял, полно необозначенных шахт. Может, кто-то его столкнул. Кто? Бог весть. Не исключено, он не поладил с дельцами, наметившими освоить холмы, выстроив кондоминиумы с гольф-клубом. Не исключено, возник конфликт с картелями или с правительством штата, что, по сути, одно и то же. Не исключено, он владел некой тайной, и есть люди, заинтересованные в том, чтобы никто ее не узнал. Не исключено, что таил сокровище и убийство случилось в целях его похитить.

Козий пастух, единственный сосед художника, рассказал полицейским и журналистам, что в сумерках там постоянно бродят колдуны в обличье животных. Художник был одним из таких колдунов. Ночью он обращался в большую собаку, крупнее даже койота. Потому-то и выбрал это место для жизни, где возможно такое, что отвечало его наклонностям. И примерно в то время, когда художник исчез, сказал пастух, произошло небывалое, чего он раньше не видел, – явление призрачной твари. Тварь вылезла из земли – и растаяла в черном облаке. Могучей силы знамение. Но что оно значит, пастух не ведал.

Критикесса, которая приписывала себе открытие де Турьен-Фосса, та самая, что опубликовала о нем знаковую, восторженную статью в журнале «Искусство Мексики», высказалась в том смысле, что художник завершил свой творческий путь абсолютным творческим актом: незадолго до исчезновения он составил свой некролог. В некрологе все так и сказано: он исчезнет, и никто не узнает, убит он или же растворился в мире, созданном им самим.

Из дома, набитого произведениями искусства, перечень которых критикесса уже составила для будущего музея, ничего не пропало – за исключением одного предмета неопределенной ценности: талисмана в виде фигурки языческого божка с треснутой пустотой на месте лица. Художник верил, что талисман защищает его от зла и дарует ему творческие способности. Он работал над ретабло в благодарность этому божеству, которое одно осталось не завершено в его великом наследии, росписи интерьера часовни на тему «Мама плывет». Перед тем как исчезнуть, де Турьен-Фосс заполнил зрачки вечно плачущей женщины, антитезы «Маме плывет», чернейшим цветом, черным, как вселенская пустота. Несомненно, то приговор себе самому. Никогда больше не отразиться ему в женских глазах.

В ту ночь Санни вынул амулетницу из соломы, и Бадал-Баба, торжествуя, скакнул вперед, застыв в позе скорпиона, вострящего свое жало. «Моих рук дело», – казалось, вещал он. Рассматривая его вблизи, Санни смог осознать, хоть в какой-то мере, почему Соня так привязана к этому гоблину, почему его так вожделел Илан. Но Бадал-Баба – это Сонин сюжет, ей его и рассказывать. А ему, Санни, нужно доставить Бадала-Бабу домой.

«Здесь ничего не случится!» – разве не поклялся он в этом Соне, рисовому полю, рыкающим лягушкам, звездам и океану? Но ведь есть и еще обет, который он тоже дал, другая история, доверенная ему, история, которую он наследует. «Вот смотри, я обещаю, – сказала Бабита, – твои дети – ответственность нашей семьи, не беспокойся. Мы позаботимся о тебе – поняла? Если меня рядом не будет, мой сын исполнит этот обет. Вини-Пуни и мои дочки тоже. Они его сестры».

Винита просила: «Санни-бхайя, отвези меня в Америку!» Это благодаря Вини-Пуни у него была американская жизнь, индийская жизнь и, как следствие, мексиканская. Его жизнь расширилась, а их – сузилась. Сузилась до чего?

Это ведь новость делает журналиста, не журналист – новость. Разве не полагается хорошему журналисту уметь стушеваться, обезличить себя? В чем был смысл, когда он сказал матери, что не принадлежит ни Индии, ни Соединенным Штатам, что застрял в промежутке, где новости самым невероятным образом трансформируются то в одно, то в другое? Это была удача, поработать в «АП», но хотя человек волен путешествовать по свету, отслеживая, где и как что меняется, разве, когда на его родине, в пейзаже его детства происходит что-то очень серьезное, разве не развернется он к дому, чтобы отстаивать то, за что боролись его родители, его деды, если оно