Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Не сверкнуло ли что-то в леопардовой пасти? В родных горах обитель Бадала-Бабы была бы логовом леопарда, его спутником – снежный леопард, его покров – леопардовой шкурой.

– Что, интересует моя коллекция?

Илан подвел Санни к шкафам с глиняными фигурками из погребальных шахт: жрец-богомол, летящий скат. Он показал Санни непроходимый лабиринт Джозефа Альберса, написанный после его визитов в Монте-Альбан, оранжевый на оранжевом на розовом на оранжевом – как аллахабадский полдень, когда жара нарастает и мечтаешь о счастье не для других, а для себя самого. Показал фотографию: Тина Модотти сняла крестьянские веревочные сандалии. Небольшую картину Фриды Кало, портрет ее обезьянки по имени Фуланг-Чанг.

– Понимаешь ли ты, что ее гений – в ее усах? – сказал Илан про Фриду. – Усы позволили ей вырваться из рамок, которыми женщину ограничивали, позволили стать ближе и к любимой Фуланг-Чанг, и к Диего. Боль, физическая и эмоциональная боль превратила ее в мистика.

«Диего… зеркало ночи… Твое слово путешествует по всему космосу и достигает моих клеток, которые суть мои звезды, а затем направляется к твоим, которые суть мой свет», – вспомнил Санни дневник Кало. В ее безумной страсти, несмотря на мучения и унижения, заключалась ее сила. Ее живопись стала важней, чем его.

– А? – сказал Илан, словно уловив ход мыслей Санни. – Она была очень расчетлива; без него она была бы никем, и сама это знала. Я купил эту картину у багетного мастера, который признался, что украл ее из Голубого дома, когда делал там рамы в последний месяц Фридиной жизни.

Поведать незнакомцу секрет, что купил ворованное! – Санни это польстило, и он решился спросить:

– А где тот маленький божок, что изображен на вашей картине с молодой женщиной в снегах Вермонта, а также на портрете жены нефтяного магната в Метрополитен-музее?

– Ты про Облачного Бабу? – Нечитаемый взгляд Илана размылся еще сильней.

– Могу судить, что он родом из Индии, но ведь и я из Индии, так что мне, конечно же, крайне интересно узнать, как он связан с вашей работой.

– Ага, опять чувствую, ты что-то такое знаешь. Нет, ты его не увидишь. Он показывается лишь изредка, когда ветер дует так сильно, что сливается с воем койотов. Или если я просвищу, как ветер:

О Бадал-Баба, черный алмазный свет…

Что не будет связано днем, будет связано ночью…

Даруй мне тьму, даруй мне силу…

Все сокровища моей пещеры предназначены для тебя!

– Лица у него, может, и нет, но он тщеславен. Он жаждет, чтобы его расписали и увили нитками самоцветов; вот чем я могу его соблазнить.

Санни призвал всю силу, накопившуюся в нем за месяцы аскетичного существования.

– Вся ваша жизнь отдана творчеству, – сказал он. – Это наводит меня на мысль, что, хотя ваши работы в общем посвящены грустным темам и создать их, должно быть, стоило немалых усилий, тем не менее вы, сдается мне, человек счастливый.

– Да, тут определенно противоречие! – воскликнул Илан. – У Мандельштама есть строчка – знаешь, да? – про «мертвых пчел, мед превративших в солнце». Именно это я и сделал. Я стал пчелой. Я превратил мед в солнце. Теперь все говорят: «О, вы знаменитость!» Но задумываются ли они, что скрыто за этим? Унижение, одиночество, рабство, борьба! А ведь именно это – то, что счастьем не назовешь, – сделало меня счастливым! Как это объяснить? И это же сделало меня богатым – объясните это банкиру!

Санни, сосредоточившись на одной строчке, подумал: «Ты счастлив! Ты счастлив за счет Сони! Богат и счастлив!» – и осторожно спросил:

– А нет ли таких, кто пострадал от вашего счастья?

– Что ты имеешь в виду?

– Не добыто ли ваше счастье ценой несчастья других людей, которым, в отличие от вас, отказано в привилегии занять свое место в искусстве?

Илан вышел из себя тотчас, в один момент, и это пугало. Совсем другой человек прорвался сквозь то лицо, которое он носил за минуту до этого.

– А? Что ты несешь? Какие люди? Ты что, здесь кого-нибудь видишь? Я что, отвечаю за счастье других? Только слабак задал бы такой вопрос. Вот такие же, вроде тебя, упрощающие все идиоты нагородили всякого вокруг Пикассо, Бальтюса и других – и теперь мы все от того страдаем. Если ты гений – а Бальтюс и Пикассо, кстати, вовсе никакие не гении, они оба фуфло, обманщики! – в общем, если ты гений, к тебе сбегаются всякие шакалы. Мелкие людишки, вот вроде тебя, и нападают. Ты зачем сюда вообще пришел? Что ты вообще такое?

Санни в изумлении онемел, и это воодушевило Илана.

– Вот что случается, когда становишься знаменитым! Приходят всякие и глазеют на тебя, как на обезьяну. Человеком тебя не считают, оскорбляют прямо в лицо: «Плевать мне на его славу! Я сказал ему все, что думаю!» – И, распалясь собственным негодованием, разошелся еще сильней: – Убирайся из моего дома! Немедля! Пошел вон, пошел вон, пошел ВОН! И чтобы духу твоего тут не было, с этой вонью твоей от карри.

– Я больше не выношу специй, – вставил зачем-то Санни.

– Я знаю таких, как ты! Сначала лижешь мне задницу – «Маэстро Илан!» – потому что это естественно, льстить тем, у кого власть. Падаешь ниц, распинаешься самым цветистым образом, а потом наносишь удар. Мне ли не знать, что самый злобный враг и есть самый большой поклонник: тот, кто пишет разгромные рецензии и в то же время безумно хочет с тобой дружить, он на тебе зациклен, приходит к тебе выпить вина, просит о помощи в каком-то своем художественном проекте – надеясь, что ты поможешь, чтобы не навлечь на себя новых нападок. Или надеясь тебе так понравиться, что это перевесит старую клевету. Или надеясь, что ты слишком благороден, чтобы помнить его нюнистую жалкую мерзость. И никак его не отвадить, этого подобострастного драчуна! – Илан вздохнул. – Я понимаю, как это работает. Это психология тех, кому стыдно.

– Не находите, что гнев ваш не соразмерен? – осведомился Санни.

– А не стыдно тебе, что ты до сих пор здесь, когда я велел тебе выметаться? – взорвался Илан. – Ты обманом проник в мой дом!

Выхватив блокнот из рук Санни, он швырнул его за окно, в заросли кактусов. В наступившей тишине из кухни в другом углу двора послышалось, вроде упала ложка. Кто мог там быть?

И тут Илан посмотрел в пол и с отчаянием, тихо и мягко проговорил: «Ненавижу свои ботинки». Казалось, он вот-вот расплачется. Санни с удивлением обнаружил, что ему