Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

фабрики, акведук, железнодорожные пути и участок на склоне холма, через равные промежутки отмеченный плакатами, рекламирующими будущий элитный жилой комплекс. Отчетливо различались ряды горных хребтов, и с зазубренными вершинами, и с плавными. В разрывах между грядами, над которыми парили орлы, было видно, как земля спускается к равнинам и хребтам Сьерра-Горды, расположенным дальше, из чего Санни понял, что забрался он выше, чем сам себе представлял. Исторический торговый путь, которым везли серебро от Мехико до Техаса, проходил когда-то по этим местам; ландшафт в паутине белых тропинок, исчезавших за поворотом.

Мимо козьего пастуха, обитавшего в хижине под цветущим перечным деревом, в густом жужжании пчел, пройти не удалось. Пастух достал гармошку из выцветших, запаянных в пластик фотографий, запечатлевших жизнь в шахтах: на одной шахтеры спускались под землю перед часовней. Раскрыл ладонь, прося несколько песо.

Санни шел и шел, колючки усеяли штанины его брюк, покрывшихся к тому же белой пылью. Наконец в чаше долины внизу показалось скопление руин в зарослях темно-зеленой агавы, а надо всем этим часовня со звонницей, которую он видел на фотографиях козьего пастуха и интерьер которой, как он узнал из авиажурнала Сатьи, расписывал сейчас Илан.

Над трубой колыхался белым платком отдающий сосной дым, указывая, что здесь живут, однако Санни, спустившись, столкнулся с непроходимым препятствием в виде высоких, как органные трубы, кактусов, плотно сцепленных друг с другом. Дверь, встроенная в эту кактусовую крепостную стену, была огромна, как замковая, из битого непогодой бруса, скрепленного железными скобами, и, похоже, открывалась нечасто: засовы заржавели. Но в массивной двери имелась еще одна, меньшая, с бронзовым дверным молотком в виде детской руки, держащей маленький мячик. Санни взял детскую ручку в свою, постучал, подождал. Постучал еще раз и продолжал ждать.

Изнутри не проникало ни звука, и тогда Санни написал записку на вырванной из блокнота странице: «Маэстро Илан, я влюблен в „Мама плывет“. Как поход по пустыне ради того, чтобы увидеть изображение Мадонны, паломничество достигает своей цели, даже если часовня закрыта. Картина проявляет себя в сердце». И нарисовал пару глаз у пары ног. Дар зрения, почитание, лицезрение-даршан.

Просунул записку под дверь. «Мама плывет!» – выкрикнул Санни в иззубренную, изъеденную термитами замочную скважину. «Мама плывет, мама плывет, мама плывет, мама плывет», – йодлем пропел он, словно псих, у которого пунктик – эта картина. «Благословление и проклятие! Приближенный и отверженный!» Зачем вообще ребенок, как не для того, чтобы создать океан, в котором может плескаться его мать? Зачем, если не для того, чтобы его во всем ущемляли, а мама могла плавать свободно? Чтобы она отражалась в зеркале его глаза, в океанском глазу, который есть вселенское зеркало? Я был скрытым сокровищем, и я желал быть известным.

Тут Санни заслышал шаги на подходе, шорох поднятой с земли бумажки. После того дверь со скрипом приотворилась, и в щелке возникло лицо, изученное Санни по фотографиям.

– Кого это ты зовешь «Мама плывет»?

Прозрачные нечитаемые глаза глядели сквозь Санни. И по выговору кто он, откуда, ничего не поймешь.

– Обожаю «Мама плывет».

– С чего это?

– Да невозможно от нее оторваться, вот и все.

Дверь открылась еще на дюйм.

– И где ж ты ее видел?

– В музее Фортуни в Венеции.

Илан де Турьен-Фосс распахнул дверь. Санни оказался в склепообразном холле с выходом в залитый солнцем внутренний двор, и сквозь него они прошли в комнаты, которые Санни рассматривал с помощью увеличительного стекла. И хотя вроде бы изучил по картинкам в журналах, музейное богатство коллекции поразило его. Там сверкали во множестве пестро расшитые бисером черепа племени уичоль, там была каменная раковина из святилищ майя на Юкатане, там был огромный расписной паук. Сам Илан предстал в многослойном одеянии со сложным геометрическим узором, таким мелким, словно насекомые соткали его из крашеной кошенилью шерсти. Его яркие глаза шкодно поблескивали. Там была современная зеленая кофеварка и оранжевая пачка жевательной резинки. Илан с бешеной энергичностью жевал: чуп-чуп-чуп. Абсурдная несочетаемость того и этого в обстановке зацепила Санни и восхитила его. И что-то аристократическое, и что-то от мультиков про кролика Багз-Банни.

– Могу я взять у вас интервью? Я работаю на «Ассошиэйтед пресс».

– Ага, а ведь это умно с твоей стороны, подступиться с «Мама плывет»! Ладно-ладно, но при условии, что напишешь только хорошее! И водить тебя по мастерской и картины показывать я не стану, это понятно?

– А можно взглянуть на часовню, которую вы расписываете?

– Вот уж точно не часовню. Никто не должен видеть мою работу в процессе. – Он помотал пальцем у носа Санни. – Она заперта, и ключ только у меня.

Неужели это тот человек, которого Соня любила? Санни почувствовал себя маленьким. А Илан был высокого роста. Выпить кофе он уселся на здоровенный череп, украшенный золотыми и зелеными бусинами. Над ним, подвешенные к потолку, болтались деревянные скелеты и фигурки Иуды из папье-маше.

– Согласны ли вы с тем, что человек знаменитый менее известен и более непонят, чем кто-то другой? – спросил Санни, достав свой блокнот.

– Да! – с энтузиазмом откликнулся Илан. – Ты как я – и я все записываю, все фотографирую. Чем известнее я становлюсь, тем меньше принадлежу себе, тем дальше от себя отдаляюсь, все больше теряю себя. Но я давно уже перенес свою жизнь в искусство, то есть я – это то, над чем я работаю; кроме этого, меня не существует. Я сам себя отдалил задолго до того, как слава отдалила меня. Слава просто еще сильней отодвинула меня от моего и без того далекого «я».

Илан встал, чтобы взять фотографию из кучки других, валявшихся на просторном столе. Он показал Санни женщину, роскошную, как звезда из фильма Феллини. Раскачивая ребенка в волнах, она безудержно хохотала.

– Это день, когда мама меня любила!

Растроганный Санни отозвался на это:

– Если мама любит тебя каждую минуту каждого часа каждого дня, это гораздо худшая участь, чем если она любит тебя только один день в году.

– Ага, ага, ты мне нравишься! – сказал Илан. – Я чувствую, ты что-то такое знаешь!

Санни стало затягивать. Он понял, что двигало визитерами-журналистами: каждому хотелось, чтобы его сочли другом Илана. Тот обладал непредсказуемой, буйной энергией. Знакомство с ним могло расцветить их обычную жизнь. Они делали себе капитал, рассказывая о том, как развивалась их дружба с блестящим, эксцентричным художником, бросаясь его именем здесь, там и якобы незаметно повсюду.

Санни озирался по стенам: устрашающая коллекция нагвалей, масок демонов и животных, плетеных из тростника фигур и ретабло. Он искал глазами Бадала-Бабу.