Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

отступающую воду. Трижды волны выкидывали ее на берег, прежде чем удалось уплыть.

Неподалеку стояла семья.

– Видели? – спросила Соня. – Вы видели эту ядовитую морскую змею?

– Нет, – ответили ей, – хотя смотрели как раз туда. Змеи не было.

Она позвонила Мине Фой, которая складывала пазл с картинкой из Библии.

– Мина Фой, меня преследует зло.

Мина Фой верила в Сатану, в вечную битву добра и зла, но Соню она не слышала – глохла так же, как Ба, – поэтому ответила наобум, сказала то, что ей хотелось сказать:

– Непослушная девочка, вечно ты хи-хи-хи! – а затем: – Слушай, мне надо идти. Кто-то стучится в парадную дверь.

Соня знала, что парадной двери у нее нет.

– Мина Фой, как мне от этого убежать? – возопила она.

– От чего?

– От ЗЛА!

– Если это зло, убегать от него нет смысла. Это я тебе точно скажу.

Змеи знают, крысы знают, собаки знают, мужчины знают, где женщины, которые не принадлежат никому.

Шевельнулась тень – Соня вскрикнула. Перпетуя, которая только вошла, откликнулась:

– Но это всего лишь я, мадам. Я принесла вам красный шпинат, мадам, с фермы рядом с моим домом.

– Мне приснилась змея, – пожаловалась ей Соня, – я записала сон, и теперь на меня выпрыгивают настоящие змеи.

– Мадам, – покачала головой Перпетуя, – были бы вы в Мумбаи, вы могли бы написать про змею или увидеть ее во сне, но настоящая змея никогда не станет на вас выпрыгивать. Здесь нет никакой связи. – И вдруг бросила шпинат на стол и убежала, крича: – Через десять минут мимо пройдет корабль моего сына. Он позвонит мне на мобильный, я должна быть на пляже. Корабль идет на Суэц.

Ее сын служил на торговом судне. Из-за этого Перпетуя следила за штормами, ураганами, тайфунами и предупреждениями о цунами по всему миру. Сына звали Фрэнки Фрэнсис Франсиско Фернандес в честь святого Франциска Ксавьера. Они надеялись, что это его убережет, и, чтобы святой о нем не позабывал, ночь перед днем его памяти проводили у базилики, а утром праздновали.

– Вы нуждаетесь в вере, – сказала она Соне.

Но обратная сторона веры – сомнение!

– Почему ты не ушла до того, как тебя убили? – спросил призрак убитой женщины у портрета той, которая стала призраком.

– Я жила в мире, наполненном таким напряжением, которого не бывает в обычной жизни. Был период, когда это казалось выгодной сделкой.

– Почему ты оставалась так долго?

– Я больше не могла быть своей в Индии. Не могла быть своей в Штатах. Делать что-то странное было можно, а нормальное – нет.

– Почему ты позволяла так с собой обращаться?

– Илан путал жизнь и художество, и меня сбило с толку его злонамеренное искусство. Я хотела служить искусству.

– Почему ты упорствовала?

– Я прощала это безумие, потому что думала, что он болен, и слишком долго прощала. Ведь в итоге есть лишь песчинка времени, в которую можешь успеть спастись: до того не спасешься, и после тоже.

– Почему ты ждала, пока он не выплюнет твои кости?

– Я хотела писать прекрасные странные романы и считала, что писатель должен верить в то, что все на свете возможно. Но поскольку поверить в то, что сама я переживала, я не могла, то все приглядывалась и спрашивала себя: «Неужели это может быть правдой?» И чем меньше оставалось во мне человеческого, тем меньше я умела отличить правду от лжи. Мне больше не верилось, что стакан воды – это просто стакан воды. И тогда я утратила способность писать. Утратила способность доверять хоть чему-то, включая и то, что сама написала. Как могла я поверить, что есть призрачный пес?

Писать, не видя то, что описываешь, – это как болезнь, от которой головокружение. Соня пришла к океану. Океан после того, как окрасится оранжево-красным, и перед тем, как сумерки сменит темнота и он нальется густой синевой, бледнеет, как разведенное молоко, и будто бы замирает. Его волнение гасится в этом оттенке молока, он словно парит над землей. Соня, на спине лежа, качалась, как в колыбели, и сама не знала, как долго это длилось. А когда наконец открыла глаза и огляделась, то увидела, что ее так унесло от берега, что его и не видно, и до того укачала, убаюкала небесная тишина, многоводная, полная до краев, что интуиция дала сбой. Не затрубила тревогу, не подала сигнал, призывая вернуться, а велела плыть дальше в это бормотание, в этот лепет, дальше, туда, где все еще эфемерней, ни оттенка, ни цвета. Туда, где не достанут кошмары, преследующие на суше.

И тут ей почудилось, что отец беззвучно подталкивает ее обратно. Папа ведь тоже в этом же океане, верно? И он не хочет, чтобы его дочь умерла. И так же сильно, как хотелось ему насолить жене, не хочется ему лишить мать дочери. Или, может, это Сонина совесть заставила ее повернуть к берегу – из верности покойному отцу, из верности матери, – хотя так далеко она уплыла от земли, что до рая казалось ближе. Но она так устала! «Отдохни, отдохни, поддайся», – убеждал шепот, тишина утишала. Она стала сдаваться; берег далеко, выбьешься из сил, а не доплывешь. «Поддайся, поддайся». И снова ее настиг напор отцовской любви, на этот раз посильней. Развернулась с тем сверхчеловеческим усилием, которое требуется порой, чтобы выйти из тяжкого, смертного сна. И стоило это сделать, как в один миг настроение океана переменилось. Почуяв неповиновение, он явил свой убийственный замысел. Почти ведь уже соблазнил, почти обманул, она почти уже поддалась. Почти уже поглотил. Но Соня начала биться всерьез…

И вдруг из брызг океана на нее выскочил пес с клоунской мордой. Она пса лягнула. Он подплыл ближе. Соня от него. Он за ней. Страх истощал, забирал силы. Снова и снова призрачный пес, мутный глаз, выскакивал и отгонял дальше. Тогда Соня вспомнила, что нужно плыть боком, это секрет спасения от сильного поверхностного течения. Зверь исчез; он мог быть под ней, а мог быть и впереди.

Нескоро она достигла песка. Выползла на берег животом, затихла в могилке, оставленной стоком воды. И там, в погребальных сумерках, ожидал ее светящийся фосфором пес.

– Убирайся, ублюдок, – прошипела она, слишком вымотанная, чтобы встать и бежать. – Убирайся…

И он убрался. Прыгнул в нее и пропал внутри.

Глава 70

Выключив теленовости, Бабита призвала Нареша и велела отвезти ее в банк в Панаджи. Не сдаться ли ей уже