Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

посмел заменить зелеными без косточки. Бросил там свои вещи, только паспорт забрал, и не вернулся.

– Тебе кто-нибудь помог?

– Никто.

Любовник, вот незадача, был известным кинорежиссером, и когда после того общие знакомцы с Дариусом сталкивались, в их глазах появлялся страх, они отбегали в другую часть комнаты и делали вид, что ничего не видят и не знают, потому что теперь Дариус олицетворял собой неудобную правду. Между тем и другие, те, кому также досталось от этого человека, тоже не хотели с Дариусом дружить. Почему? Потому что самолюбию слишком больно признать, что знаменитость тебя унизила. Люди винят пострадавшего в том, что наверняка он поощрял унижение, хотя на деле Дариус пытался защитить этих людей, но потерпел неудачу. Не будьте группкой из двух униженных, не будьте группкой из трех осмеянных… Победить в такой ситуации невозможно. Он покинул ядовитое поле и теперь тихо-мирно существовал со своим безупречно белым котом по кличке Латифе.

– А мне покой даже не снится, – сказала Соня. – Страх ходит за мной по пятам.

– Психологически?

– Не только. Однажды он принял облик призрачной собаки, которая вышла из океана. А потом я увидела эту собаку на картине Илана, которую он написал, когда я еще была с ним.

– Настоящий призрак собаки?

– Да. Сперва я даже подумала: померещилось. Она исчезла в песке, но потом оказалось, что на шлепанце Санни остался след от ее зубов, она прокусила подошву, когда он пробовал ее отогнать.

– Тебе здорово повезло, – сказал Дариус, сосредоточенно слушая. – Много ли таких, кого преследует призрачный пес? Это все равно что встретить настоящего Змия из Эдемского сада. А мне, знаешь, помог театр. Я решил, что я все вложу в свою игру в той пьесе, я пущу в ход все, что почерпнул у этого человека. Я понял, что дело не в том, что мой партнер знаменит, а я человек без имени; дело в том, что у меня нет имени, чтобы он стал знаменит. В конце концов, этот ад, как ни странно, стоил того. Но мне пришлось выработать в себе эту безжалостность – и быть безжалостным выучил меня он!

– А я пытаюсь написать книгу, – призналась Соня, – но чувствую, что хожу по кругу. Вижу проблески тут и там, тут плавник, там рябь, но не вижу всего чудовища. Не могу поместить центр в центр. Отцентровать не могу. Все думаю, неужели придется сначала все мои истории записать, чтобы центр проявился?

– Это долгое дело?

– Да. Это сводит меня с ума. Даже начать страшно.

– А почему бы тебе не поместить в центр себя с Иланом?

– Все мне слышится, как он говорит: «Подчинись!» – и кажется, будто я предаю, вторгаюсь, краду.

– Чем не доброе дело, украсть у вора, стащить у воров!

– А потом, мне ведь придется писать и о себе тоже. Но как описывать себя в том времени, когда меня не существовало? Все мои мысли были мыслями Илана. И если женщина стала зеркалом, а искусство – оно и есть зеркало, как одно зеркало может создать другое?

– А ты пройди сквозь зеркало! – посоветовал Дариус. – Но разве тебе больше никто не встретился? Не могу в такое поверить.

– Нельзя встретить кого-то и полюбить, если не существуешь.

* * *

Соне грустно было прощаться с Дариусом, когда он сел на поезд в Хоспет с целью добраться до руин Хампи[93], где намечался рейв для израильских мальчишек, окончивших военную службу. Она проводила его до вокзала, и они обнялись.

– Счастливого пути, дорогой Дариус. Пересекутся ли когда-нибудь наши пути?

– Приедешь ко мне в Берлин, свожу тебя по лучшим ночным клубам!

Так хорош он был, кудрявый и кареглазый, и так махал ей из окна в своей белой курте, что люди оборачивались поглазеть на сценку прощания в стиле мелодрам Болливуда. Когда поезд тронулся, Дариус высунулся еще сильней – и вывалился бы, кабы не удержали попутчики, тронутые его красотой и горестным расставанием.

– Соня! – выкрикнул он. – Собака-призрак! Следуй за гончей-призраком! Может, в этом и есть ответ!

И в последний раз послал ей воздушный поцелуй.

* * *

Поднять себе настроение Соня, оставшись снова одна, отправилась в «Речное кафе» на берегу Сал, граничащей с территорией «Марии-у-моря». От реки крепко пахло – чем-то соленым, как мидии, и текла она то в одном направлении, то в другом, в зависимости от приливов-отливов. Нередко тот же пакетик от картофельных чипсов, что утром следовал вниз по течению мимо «Марии-у-моря», вечером плыл, в компании того же непотопляемого пластикового тапка, вверх по течению мимо ее столика в «Речном кафе», чинно и будто бы так и надо. И еще оттуда она могла наблюдать за цаплями, когда в сумерках те волнообразным узором слетались на ночлег, причем были, что интересно, между них птицы, решительно отделявшиеся от стаи, уверенно сворачивая к определенным деревьям, словно там находилась ветка, которую они звали домом.

Сознательно ли Илан жил такой жизнью, такая ли жизнь требовалась ему, чтобы сотворить именно то, что он себе намечал? Ведь если твоя картина о понуждении, разве не надобно разузнать, как это, с устрашающей убедительностью велеть женщине: встань на колени и поклянись мне подчиняться! Что она сделает на такое, согласится ли, нет ли? Вспыхнет ли искра ненависти в ее зрачках? Или она пошлет? Или самоуважение ее даже не встрепенется? Как она сложит руки? Куда денет глаза? И разве не прав Дариус, утверждая, что этот конфликт достался одновременно и ей, Соне? Если, применительно к писательству, худшее, что с тобой стряслось, – это удача, то да, Соне здорово повезло. Если опыт трагедии потребен еще до того, как она еще и не думала начинать, то вот он у нее под рукой, этот опыт. Иначе зачем бы женщине отказаться от реальной жизни, уединиться от мира и выполнить непосильное, на что, может, всю жизнь и убьешь, уничтожая порой плоды трудов своих так, чтобы никто и не заподозрил, что они были, и взывая то к Богу, то к дьяволу, пока не перестанешь их, Бога и дьявола, различать?

Однако, взявшись рассказывать про себя и про Илана, разве не обречена Соня скатиться к расхожему стереотипу: художник, пожилое чудовище, и молодая, подающая надежды писательница? Сюжет, который случается снова и снова и преподносится многократно до тошноты. И разве подобное не будет множиться неизбежно, раз уж его пересказывают? И разве читатель не придет к выводу, на очередном повторе, что во всем виновата жертва? Или что суть как раз в том, что бедную