Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

На ночь они остались в альпинистской хижине, а утром в алмазном-серебряном-золотом инее увидели горца с лицом морщинистым, как грецкий орех, и зубами, как зерна в гнилом початке. Он сидел на корточках рядом с ведром воды, от которого шел пар и которое он принес им, чтобы они умылись.

– Свой лагерь он разбивал выше, там, где мы пасем скот летом, – сказал он, откашлявшись и сплюнув табачную слизь.

– Кто «он»?

– Я помню вашего отца.

– Моего отца?! – ахнула Мама.

– Да. Я принес яйца на кухню, и экономка сказала мне, что вы здесь. Я подождал, чтобы вас увидеть. Я узнал вас по лицу. Вы похожи на него. У вас тоже лицо без цвета, как у иностранцев, – ваша дочь выглядит пообычней.

– Вы с ним разговаривали – вы его знали?

– Да, разговаривали, хотя понять его хинди было не так просто. Говорил он свободно, но с таким выговором, что нужно еще привыкнуть. Он покупал у нас картошку, молоко и яйца.

– Что он делал, когда жил здесь?

– Писал в своем блокноте и рисовал, и еще открывал амулет, который носил на шее, держал его в руке и разговаривал с фигуркой внутри: «О Бадал-Баба, о Багира-Бадал, о Бхут-Биби, о Чирья-Натх!» У фигурки имелось много имен. И она ему отвечала.

– Не может быть!

– Да-да, мы слышали, отвечала.

– И что она говорила?

– Как он ее назовет, так и отвечала. Издавала звуки дождя, птиц, леопардов, океана и ветра – совсем как призрак, голосом призрака. Все эти звуки в родстве.

– Вы уверены?

– О да. Мы спрашивали его: «Как вы это понимаете?» Он отвечал, что чувствами понимаешь то, что находится за пределами слов, но это что-то вроде: «Проснувшись, мы разлучены, но в мире снов едины». Мы спрашивали его: «Защищает ли вас ваш Бадал-Баба, когда вы один в горах?» Он рассмеялся и сказал: «О нет. Мой Бадал-Баба – не чета пота фолту баба. Защищать от злых сил, отгонять упырей – это пустяки. Мой Бадал-Баба – могущественный колдун. Бадал-Баба не верит в защиту; Бадал-Баба верит в преображение! Даже в упыря может превратить, если потребно. Или, опять же, в облако». Мы подумали тогда, все, иностранец спятил. Он сказал, что мечтает подняться на Бандарпунч. Он сказал, что трижды пытался, и каждый раз погода была против него, и он возвращался. В тот год муссон пришел рано – должно быть, он поймал его хвост. Мы больше его не видели.

Мама щипала пальцами губы, пусть и молчала. На обратном пути к машине через хмурый еловый лес она выронила контейнер с Папиным пеплом, и часть высыпалась. Они собрали его, как сумели, с добавкой земли и еловых иголок. А когда вернулись в «Облачный коттедж», зеленые до черноты кедры раздвинули свои крылья, чтобы впустить их, и, впустив, сдвинули снова. Дома хватило минут, чтобы Мама вновь обрела равновесие и силы, слух, зрение. Она схватила мышь, которая царапалась в спинку дивана, и за хвост выбросила ее в окно, изумив горожанку-дочку до оцепенения.

Мулчанд дрых в кровати тети Мехер под предлогом защиты дома от местных бандитов и убрался в свою хижину, оставив после себя запах костра, земли и лука. Бабаяга притрусила к ним поздороваться. Что ж ты не гоняешь мышей? Разлеглась на спине между прокисших подушек, одарила кривой крокодильей улыбкой. В сумерках они заметили струйку табачного дыма с ароматом вишни, поднимающуюся от скамейки в углу лужайки. «Дедушка Зигфрид снова здесь», – сказала Соня. Неужто пришел поискать своего божка? Неужто он вправду возвращается снова и снова, требуя, чтобы Соня вернула Бадала-Бабу?

Но если Бадал-Баба – божество преображения, а не защиты, то дед расписал его, имея в виду вовсе не оберегать их, как они думали. Скорее это было послание, призванное вытеснить их тщеславие, их человеческое «я», мужское «я», женское «я». Даже в упыря, если потребно. Как они могли ошибиться?

Соня в ванной, в резиновых тапочках, чтобы не ударило электрическим током, вылила себе на голову ведро горячей, исходящей паром воды, нагретой погружным нагревателем. В тот момент, когда вода хлынула на нее, она превратилась в реку. Окно ванной выходило в мшистый, мокрый насквозь мир, пар стекал и просачивался между деревьями. Снова вспомнился Танидзаки, который в старых туалетных комнатах с тенями в углах видел врата в прошлое. Да, подумала Соня, мы обязаны чтить родителей, они неразрывно связаны с красотой и достоинством прошлого, а прошлое следует почитать. Но как в реальности жить прошлым, когда его каждый день выкорчевывают и позорят, и дом ее матери – последний гриб в последнем лесу?

Она устроилась с грелкой в своей латунной кровати, холодок мятно пощипывал нос. В дымоход проник крик совы, прозвучал поразительно близко, прямо в ухо. Может, сова спикировала сожрать мышь, которую Мама выбросила. Соня вспомнила давнюю историю любви Мины Фой и Эрнеста. По крайней мере, Мина Фой знала, что Эрнест любил ее; он вернулся и ждал на водосточной трубе за ее окном: чиррур? Может, только и нужно, чтобы тебя любили хоть раз. Слишком жирно просить, чтобы любили всю жизнь, а так есть, куда вернуться в воспоминаниях за поддержкой. Когда любят всю жизнь, это может стать в тягость и в перебор. Признать благом недостаток приязни было диковато, но утешительно.

С наступлением холодов Мама и Соня все подкладывали дрова в печь и теснились к огню поближе, рискуя опалить свои шали. В Соне теперь сказывалось что-то от смерти отца, от сурового леса, от перебитой реки. Она видела, как превращается в тюремщицу матери. Мать сделалась всем, что у нее осталось. Она присматривалась и налетала. Не позволяла Маме баловать себя сладостями – сливками или макарунками, которые пекли миссионерки-учителя, жившие в «Среднем Облаке», – не указав Маме на необходимость следить за своим здоровьем. Будь Соня взрослой женщиной, возможно, она была бы добрей, но если Мама сдаст до того, как Соня повзрослеет, теперь, когда отца нет, – нет, этого нельзя допустить.

– Ты не можешь вечно жить одна в горах, – стращала она.

Мама как помешивала свой чай, так и продолжала помешивать.

Соня выхватила у нее ложку.

Мать перебирала пальцами скатерть, обдумывая какую-то мысль, которая не оставляла ее. Маме не нравилось, что ее уединение нарушено, что ей больше не позволительно зевнуть так громко, что птица недоуменно ответит, что нельзя вслух говорить с призраками родителей, что нельзя вслух говорить с собой.

– Мама, посмотри, что ты натворила.