Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

«У нас есть еда на столе?» – «Да». – «Мы здоровы?» – «Да». – «Так что ж?» Когда Пуджа почувствовала себя сильнее, чем я, наш брак изменился. Благодаря ее силе я стал искать другую работу.

Сатья прошел собеседование на должность в горном городке в Аппалачах. Они рассчитывают переехать в самое ближайшее время, потому что через три месяца Пуджа родит ребенка.

Сатья снова было разнюнился, но восстановил душевное равновесие шуткой. Их дочь – он очень надеется, что это будет девочка, потому что в мире и так мальчиков перебор, – наверняка будет растягивать слова, как говорят на Юге, да так, что Пудже постоянно придется спрашивать Сатью: «Эй, что сказала твоя дочь?» И Сатье придется постоянно спрашивать Пуджу: «Эй, что сказала твоя дочь?» Они уже выбрали имя. Они назовут ее Каруна, потому что «каруна» – это «сострадание».

– Разве я мог не прийти и не выговориться тебе лично? Я знал, что ты меня не простишь, не придешь первым.

Теперь Сатье стало с очевидностью ясно, что он-то счастливчик, а Санни, которому он всю их юность завидовал, невезучий ублюдок.

Оскорбление Невезучий смиренно принял. Он лежал на спине и смотрел на звезды.

– Санни, – спросил Сатья, – а что там с той девушкой?

– Мы потеряли связь, – ответил Санни, продолжая смотреть в небо, а Сатья, лежавший калачиком головой у него на животе, повернулся к нему лицом.

– Она была славная, – сказал Сатья, хотя никогда не встречал Соню.

– Она была сложная.

– Да ладно, по сути мы все простые.

– Она верит, что ее преследует тьма, – произнес Санни, сам удивившись, что такое сказал. – Верит, что некое зло считает ее своей добычей и не оставляет в покое.

– Зло? – заинтересовался Сатья.

– Оно приняло облик побитой призрачной собаки. Я как-то видел, она прямо-таки обезумела.

– Ну нет, – сказал Сатья. – Ну нет, она не сошла с ума. Должно быть, она права. Такое ведь не придумать.

– Ты-то сам в это веришь?

– Конечно, верю. Всякое происходит, чего мы не можем видеть.

– Ты же врач!

– Потому и знаю, что у науки есть свой предел. Мой дед однажды видел, как колдун заклял огонь. Собрал огонь в змею и привел эту огненную змею к двери человека, который в отдаленной деревне изнасиловал девочку, а потом вырвал ей глаза и язык.

– И что случилось потом?

– Преступник сошел с ума. А кто проклял Соню?

– Художник, с которым она была в отношениях. И ведь правда, Сатья, произошло что-то необъяснимое. В одном музее в Италии висел Сонин портрет, который он написал, этот художник, – и на портрете в точности та самая собака, будто бы тень собаки, которая пристала к нам на Гоа после того, как портрет был написан. Допустить не могу, как такое возможно. Собака будто вышла из океана, а потом исчезла в песке. Я бы уж совсем не поверил, если бы не след от ее зубов на моем шлепанце, хотя, конечно, начал потом гадать, не наступил ли я на осколок стекла, не проткнул ли осколком подошву, не напридумывал ли все остальное.

– Что ты сделал, чтобы Соне помочь?

– А что я мог, кроме как попробовать отогнать собаку?

– Ты ей не помог? – недоверчиво переспросил Сатья. – Почему ты не пошел и не поговорил с этим поганцем? Нужно пойти сейчас!

– Да поздно уже, время прошло, – сказал Санни.

– Ничего не поздно. Ты еще жив. Она жива. Если художник еще жив, нужно хотя бы пойти и что-то ему сказать.

– И какой с этого толк?

– Да неважно. Важно, что если сделаешь что-то маленькое, может произойти что-то большое. Вся Вселенная стронется.

– Вот ведь странно, у него тут поместье, в Мексике, в бывших серебряных рудниках Гуанахуато.

– И ничего странного. Все предопределено, мой друг!

Рыбак, который в закатных сумерках вышел в море, на рассвете вернулся. Задумчиво, умиротворенно, такой был момент, они наблюдали за рыбаком и его лодкой. Двигатель выключен, прилив, сонно покачивая, внес лодку в залив. На борт лодки присел пеликан. Подплыла и собака, всю ночь дожидавшаяся на берегу, и все вместе они вернулись, дрейфуя: человек, собака и птица.

– Вот ведь храбрец, – изумился Сатья. – Выйти в океан ночью на такой посудине!

Он повернулся, чтобы оглядеть друга в перламутровом свете утра.

– Здесь так много животных, ты и сам стал наполовину животным. Правда, выглядишь жутковато. – И подумал, что Санни неприятно напоминает насекомое-палочника.

И вот Сатья уехал, помахав рукой из автобуса, направлявшегося в аэропорт, а Санни, наряду с успокоительной тишиной, ощутил одиночество, подобного которому не испытывал уже очень давно. В его дом давненько не заходили друзья, и сейчас эта сладость из прошлого царапала, задевала. Он подумал, что только с возрастом, обретя перспективу, понимаешь, в чем тебе повезло.

Ему повезло с Сатьей, с его дружбой, которая казалась старомодной – старомодной потому, что хотя она и включала в себя возможность предательства или потери, она никак не подразумевала, что собственно человеческие отношения с некоторыми людьми могут стать невозможны. Сатья не нуждался ни в газетах, ни в новостях, не нуждался в искусстве – у него была жизнь!

Санни поднял журнал для авиапассажиров, который Сатья оставил, глянцевитый предмет, неуместный в его касите. От него пахло деньгами, «роскошным образом жизни», запаянным в пробник духов, которыми Сатья помазал себе запястье. Но, прежде чем выбросить журнал, Санни его перелистал – не мог пропустить печатное слово, хотя б не задев взглядом, – и вот:

Илан де Турьен-Фосс.

Как такое могло быть? Но как могло и не быть? И не ввиду фатализма, а из того, что, когда человек знаменит, от него так просто не убежишь. Вот они, знаменитости, в воскресном приложении, в модном журнале, в статье о путешествиях. Вот они, с рассказом о том, где и как они одеваются, какие стильные у них супруги, красивые дома, любимые места отдыха, какие они устраивают званые ужины, и кулинарные рецепты приводятся с намеком на то, что люди они простые и приятные, несмотря на всю свою славу. На знаменитостей натыкаешься в аэропорту и на телевидении, в статьях о том, чего ожидать, в начале года и в итоговых годовых обзорах, к месту и не к месту вдохновляющими цитатами, которые удивительным образом пропечатываются на матерчатых сумках. Их имена вскользь роняют на вечеринках, ими обмениваются; их продают журналисты, выскочки-честолюбцы и корпорации; они до того в ходу, что от них, конечно же, давно ничего не осталось, кроме славы и стремления ее удержать. Протестуя, что жаждут уединения, раз в неделю