Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Так что Соня осталась дома, когда Мама и Феруза отправились в крематорий на Лоди-роуд, мимо которого Соня проходила бессчетное число раз, не замечая его, возможно, намеренно, по пути к усыпальнице Хумаюна. И Мина Фой не пошла на кремацию, а отправилась на железнодорожный вокзал в ненадежном сопровождении ковыляющего Хансамы – он тоже приехал отдать последнюю дань уважения, – где на ступеньках споткнулась и сломала копчик. Но монахини о ней позаботятся. Чем не повод уйти в монастырь!

Соня проглотила обезболивающее, которое оставила ей доктор Памела Лалвани, забрела в Папину спальню, посмотрела на опустелый тюфяк на Папиной узкой кровати – плоская подушка и блекло-коричневое покрывало, бедное, как у Ганди, ложе. Поплакала из-за того, что отец превратился в пепел. Поплакала из-за того, что Маме придется выдержать натиск шакалов, которые обвинят ее абсолютно во всем, хотя она только и сделала, что ушла, когда ни капли не осталось любви, ради которой стоило бы остаться. И о себе поплакала, потому что родителям не удалось сохранить счастье, пока не разлучит смерть, потому что не стоит заводить детей, если вы не намерены всегда оставаться счастливыми или жить вечно – как вы могли проявить такую беспечность и бессердечность? Тьмы противоречивых чувств, которые она испытывает к родителям, сводят с ума, раздваивают, не дают ни цельности, ни покоя.

Рядом с Папиным компьютером стояла фотография престарелого мистика Сатьи Саи Бабы[90]. Он сидел, опершись на преданного ученика, закатив глаза к небу, как слепая собака, и не улыбался той неизменно довольной улыбкой, что свойственна большинству гуру, предлагаемых рынком. Он, напротив, выглядел озадаченным, недоумевающим, как душа связана с телом. По другую сторону от экрана стояла фотография Мамы с тем мягким, беззащитным выражением лица, которое так любил Папа и которое он сам же извел.

После того как прозвучали все речи и вокалистка, которую наняла Феруза, спела песнь на слова любимого Папой Хосрова «Кто нырнул в любовь, потонет, потонув – переплывет», было объявлено, что со смертью Папы покончено, и всякое сочувствие к Маме и Соне испарилось.

– Умер одиноким, – толковали соседи. – Так храбро держался, бедняга. Мы знали, что жена его бросила, но всегда молчали, ни слова. Не хотели ранить его чувства.

Отпускали Соне улыбочки:

– Мы знаем, что у вас есть связи в Америке, и все, должно быть, спрашивают, почему вы не отвезли его в онкологический центр Слоун-Кеттеринг… Кто знает, может, там бы его спасли. Может, конечно, и нет, но…

Надеялись, что Соня услышит, как они говорят друг другу:

– Пока отец умирал от рака, дочь улетела отдыхать в Италию со своим парнем.

Тот факт, что речь об Италии, обострял греховность еще наглядней.

– И где же этот ее парень?

– Что-то нигде не видно, – злорадствовали они. Провидение знает, что делает. – Помните убийства в Панчшил-парке? Парень как раз из той семьи.

Соне, рассчитывали они, будет воздано по заслугам, останется куковать одна, – а их жизнь от этого сделается чуть ярче.

С Мамой почти не разговаривали, но, когда она шла мимо, кто-то громко и отчетливо произнес:

– А вот и стервятница. Теперь, когда он умер, приехала за деньгами.

Часть XIX. Сказочная луна

Глава 65

Уже к октябрю первые американские самолеты бомбили Афганистан, хотя четкого представления о враге, который пересекал границы, прятался в пещерах, объявлялся в Амстердаме, где изучал инженерное дело, или в Торонто, в пункте выдачи багажа, – не было и быть не могло. Этот враг с легкостью менялся местами с невинными и бессчастными – с кем-то по имени Мухаммед, кто случайно свернул не туда и провел ночь не там, куда направлялся.

Санни, плавая в океане, то к берегу, то от берега, вспоминал конференцию ООН в День свободы печати, на которую попал в качестве волонтера на подхвате. За обедом некий джентльмен из Госдепартамента, выступивший с докладом об опыте разрешения иранского кризиса с заложниками[91], усевшись напротив Санни, заговорил о своем отце, который вырос на молочной ферме в Мичигане, каждый день просыпался до рассвета, часто в метель, чтобы подоить коров, и уж потом отправлялся в школу все в том же джинсовом комбинезоне. Впоследствии отец ни за что не хотел носить джинсы, так они ему надоели в суровом детстве. А в войну отца призвали в армию, и он стал одним из тех, кого обучали сбросу бомб «Малыш» или «Толстяк» на Хиросиму или Нагасаки. Миссию доверили другой группе, но, если бы кто-то в ней заболел, он мог бы занять вакантное место. Собеседник Санни, оживленный и розовый, доверительно склонившись к нему, сказал: «Отец год назад умер, и будь у меня возможность сейчас с ним поговорить, я бы спросил: „Папа, ты когда-нибудь сожалел, что не тебя выбрали для этой миссии – сбросить бомбу, которая положила конец войне?“»

У Санни в голове не укладывалось, как может семья сожалеть, что отцу не выпало поучаствовать в атомной бомбардировке. И все же доверительность этого джентльмена воспринималась как проявление доброты. Такой тон придавал Санни статус товарища, хотя он был всего-то студент-иностранец. Джентльмен общался с ним так, будто они в полном обоюдном согласии насчет американской порядочности, информационной открытости и приверженности международным правам человека, которые отстаивала тогдашняя конференция ООН.

Эти противоречивые переживания, обескураживающая сцепка ужасающей цены войны с сопровождающим ее сентиментальным воодушевлением, во многом подвигли Санни написать эссе «Читая Хемингуэя в Аллахабаде, читая Хемингуэя в Джексон-Хайтс». Теперь, похоже, снова война: пресса напустила столько домыслов, что дезинформация вышла из-под контроля, а барабанный бой, нагнетавший войну, зазвучал громче, – так как же Санни вернуться? И как ему не вернуться? Он должен вызреть в настоящего журналиста, и как упустить сюжет, который может дать старт карьере? Но неженатого, обремененного долгом перед государством журналиста-иммигранта наверняка обрекут на роль пушечного мяса, верно? И хотя, добровольно вступив в армию, иммигрант имел право получить гражданство, то был дьявольский ход: ты мог получить паспорт и тут же потерять жизнь.

Санни вдохнул и выдохнул. Синхронизировал свое дыхание с океаном. Нужно вернуться в Штаты и подать заявление на получение американского гражданства, потому что с американским паспортом можно жить за пределами США, и если кто-нибудь (например, те же Штаты) разбомбит вдребезги страну, в которой он обоснуется, у него будет подходящий паспорт, чтобы вырваться из зоны боевых действий. Корабль будет ждать в порту, вертолет – на посадочной площадке. Обстрел, по договоренности, приостановят, чтобы он успел добраться до безопасного