Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Банан! Банан, банан! – сказал Папа. – Был бы я молодым отцом, я бы внушал своему ребенку: дешево, гигиенично, все витамины и минералы!

– Хорошо, дядя, я буду присылать банан на каждый прием пищи.

– Но я ненавижу бананы! – рассердился Папа. – В этом-то и проблема.

– Хорошо, дядя, значит, никаких бананов?

– Да, скажем бананам «нет»!

Глаза диетсестры округлились, кто-то хихикнул, а за дверью раздался взрыв смеха.

– Это старая американская песенка, – сказала Соня. – «Да, сегодня бананов нет!»

– Чертовски странная песня.

И Соня подумала: «Вот она, моя настоящая жизнь. В этом моя удача, в этом моя трагедия, в этом моя любовь и, в некотором смысле, счастье». Даже представить немыслимо, что когда-нибудь встретишь любовь, подобную этой. Нужно очень долго любить кого-то, чтобы мириться со всем, что человек выделывает, и в таком ключе, как сейчас, это осознавать.

А Папа в минутку тишины, наступившей за всеми переговорами, лежал на боку и с любовью и одобрением глядел на Соню, и блеск вернулся в его глаза после всех сражений, что он провел, и всех указаний, что выдал.

– Как элегантно ты выглядишь, Сону, моя дорогая дочь. Тебе идет это зеленое платье – у тебя есть чувство стиля! Какие у тебя красивые, стройные ноги. Даже у твоей Ма нет таких ног, как у тебя. Скажи, ты когда-нибудь танцевала фокстрот?

Несколько дней спустя джатского князя выписали. Он заглянул за ширму, попрощаться и пожелать удачи. Они с Папой пришли к единому мнению: телевидение – бесполезный мусор! Папу, однако, домой не отпустили. Доктор Мохан с несчастным видом сказал, что хотел бы, чтобы Папа проконсультировался у специалиста по лимфомам, который прилетел из Мумбаи. Они спустились на лифте в подземелье онкологического отделения. С чего решили устроить его в подвале? Выглядело зловеще, потому что дальше по подземному коридору были две стрелки, на одной написано «Морг», на другой – «Парковка». Смерти не избежать, она последняя точка парковки.

Соня вывернула свои эмоции наизнанку, раскричалась на секретаршу в приемной:

– Почему доктор не может прийти вовремя?

Многие из врачей считали себя наполовину гуру, подразумевая, что пациенты и их родня придут, никуда не денутся, и будут бесконечно ждать объект своего поклонения. Готовность ждать – это знак уважения, вид молитвы, и если ждешь достаточно долго, то даже в пришествии врача разглядишь предзнаменование последующей божественной милости.

Соня, не вытерпев, накинулась на секретаршу:

– У вас что, совсем мозгов нет? Почему вы не заведете нормальную систему записи на прием, вместо того чтобы заставлять людей дожидаться по шесть часов? У моего отца опасно снижен уровень лейкоцитов, ожидание может его убить!

– Наберитесь терпения, доктор тоже человек, – ответила секретарша, на что Соня в безумной ярости возопила:

– Тогда почему он ведет себя как бог?

На что именно она так разъярилась? Ярость с легкостью изливалась то на то, то на это. И страх, вспомнилось ей, ведет себя так же. И любовь, к сожалению, тоже – так что если любовь у вас есть, она сообщает всему свой блеск и нежность, а если любви нет, то ее отсутствие все гасит и притупляет, все грани существования.

Секретарша ответила равнодушным, совсем как у коровы-паломницы, взглядом.

– Злость не поможет.

Соня вела себя неподобающе, современная особа, нетерпеливая, дерзкая. Что-то древнее должно было преподать ей урок. Только это уже произошло.

Врач-онколог сидел в инвалидном кресле, и пришлось сразу же устыдиться. Он постановил, что Папа поправится «с вероятностью от семидесяти до восьмидесяти процентов». Что крылось за его оптимизмом? Надежда на чудо для себя самого? Или он верил, что если поверит и пациент, то уже половина успеха?

Но Папе становилось все хуже. И чем хуже ему становилось, тем хуже он себя вел. И чем хуже он себя вел, тем хуже вела себя Соня. Любая критика заставляла ее возвышать голос, любое противодействие – нападать. Она подралась на парковке. Ругалась на сестринском посту и в отделении переливания крови, где ей заявили, что слишком она анемична, чтобы взять у нее кровь. Банда грубиянов, ни дать ни взять разбойники с большой дороги, с рожами, прикрытыми шейными платками, пришли туда поделиться кровью со своими товарищами-бандитами. Глядя на Соню, они закатились смехом. Как и толпа солдат, выстроившихся в очередь, чтобы сдать кровь для своего сослуживца. Чем не повод вступить в банду или пойти в армию.

Соня обзвонила всех, кто числился в родительской записной книжке, с просьбой, не могут ли они завтра приехать и сдать кровь. Но кто-то был сам болен, кто-то в отъезде.

Она пошла на кухню и велела Чанду собрать со всей улицы слуг и погнать их на станцию переливания крови. Оказалось, они суеверны и считают, что от этого так ослабнут, что даже помрут. «Заставь!» – сказала она Чанду.

Те, кто знал Соню не так уж и хорошо, стали шарахаться от нее и шептаться: «Бедные ее родители. Отправили в Америку, предоставили полную свободу, и только гляньте-ка на нее! Такой шанс упустила!»

Те же, кто знал ее хорошо, Феруза и Чанду, объясняли резкую перемену в ее характере страхом и горем. Когда Феруза пришла сдавать кровь, Соня спросила ее:

– Почему Папу совсем не заботит, что будет со мной?

– Сону, это страх, а не эгоизм, – ответила Феруза. – Он напуган так же, как ты.

* * *

– Мне приехать? – устало спросила Мама.

– Нет! Что от тебя толку?

Что бы ни сделала ее мать, все будет не то, потому что она не спасла Соню.

– Что же ты тогда от меня хочешь?

– Стань толковой матерью! – атаковала Соня.

Но Маму особенно не атакуешь. Она из такой материи, которую никак не постичь. Вроде бы как из камня, но всякий раз, когда Соня сидела рядом с матерью, ее наполняло умиротворение. Тишина, которую удерживала в себе и вокруг себя ее мать, требовала терпеливых усилий. Это было ее достижением. Семья монаха может его корить, обзывать эгоистом, но если бы многие посвятили себя созданию такого покоя, мир попритих бы. Если Соня разрушит спокойствие своей матери, с таким трудом завоеванное, ее саму укорененная тишина не спасет. И как ей будет без этого, когда Папы не станет?

Папа бесчинствовал куда сильней Сони. Стероиды, подпитывая его ярость, усугубляли грубость речей.

– Ослица, идиотка, – говорил он сестре Ренси. – Обходи кровать так, а не этак.

– Не перечь мне, – кричал он сестре Грейси. – Я вам плачу и, если будешь перечить, добьюсь, чтобы тебя уволили. Я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули отсюда, ты, жалкая