Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

оплатить больничные счета? Но ему претило продавать акции. Он чувствовал, как паникует призрак отца: «Не продавай основной капитал!» – что диктовало обязанность последовать данному совету, пусть даже он знал, что отец был мнимым инвестором, все хлопоты которого сводились к тому, чтобы замаскировать ноль. И тут ему явилась идея, что можно заглянуть в банковскую ячейку, нет ли там чего, что стоило бы продать.

В точности как в Аллахабаде, в банковском отделении у рынка Хауз-Хас, под надзором охранника, тоже тощего, как стручок, и тоже с совсем не страшной винтовкой, на вид выпущенной где-то в 1800-х годах, но зато с крайне свирепыми усами, – Соня взобралась по шаткой металлической лесенке. Открыла сейф и передала вниз свернутые пластиковые пакеты, коробки, предназначенные начально для дарения сухофруктов и орехов на праздник Дивали, и косметички авиакомпаний «Пан-Ам» и «Аэрофлот», в которых хранилась Мамина доля украшений Ба, подаренных ей, когда она вышла за Папу, включая мангалсутру – ожерелье, которое жених на свадебной церемонии застегивает на шее невесты и которое замужняя женщина никогда не должна снимать. Кроме того, там были: одна золотая монетка из Германии, погнутые медальоны из тусклого золота, сплавленного с другими металлами, половники и сливочники с инициалами людей, которых никто уж не вспомнит.

Чтобы оценить стоимость этих богатств, они с Папой отправились в престижный район Саут-Экстеншн, где множество ювелирных магазинов. В том, куда они зашли, освещение было приглушено, витрины подсвечены, как в музее. Продавщицы ухожены под стать стюардессам, одеты в официальные шелковые сари, с безупречно кремовыми лицами и свежими розовыми губами. Одна из продавщиц перерезала нитки ожерелий, сложила кучкой медали, цепочки и младенческие браслеты. Папа бросил туда запонки, которые подарила ему семья Мамы. Они принадлежали ее отцу.

– Ха, твоя мать пришла ко мне ни с чем, – сказал он, заиграв желваками. – Где эта немецкая монета? Избавься от нее раз и навсегда.

– Она не твоя, она принадлежит Маме. Она может стоить больше, чем золото. Может, она лежала в портмоне Бисмарка, кто знает!

Он обиделся, ожесточился: почему Соня никогда не осудит мать, не встанет на сторону отца, как следовало бы? – и злобно швырнул золотую монету в общую кучу так же, как когда-то каждое утро швырял Маме деньги на домохозяйство.

Соня сдержалась, не без труда, и не ответила, напомнив себе, что отец болен.

Папа, весь в желто-лиловых пятнах, бродил от витрины к витрине, ожидая, пока золото переплавят, чтобы отделить его от других металлов и точно определить пробу. За тяжелые ожерелья, за украшения для головы и ног и за гуджаратские кольца в нос им предложат отдельную цену.

Игнорируя отца, Соня наблюдала за парой, выбиравшей кольцо, как бы примерялась, какой стала бы ее жизнь, если б она вышла замуж за богатого бизнесмена и сбежала под прикрытие денег, как это сделали дочки всех, кто являлся на званые ужины хаха и хохо.

Папин взгляд остановился на абстрактном узоре из бриллиантов, размещенных гладко и глянцевито, как чешуя змеи. Мужчине, который знает толк в прекрасном, естественно проявить интерес к женским украшениям. Он попросил показать ожерелье. Приподнял его. Приступ мстительности иссяк, настроение изменилось.

– Как необычно! – похвалил он. – Сону, я куплю это тебе.

– Не вздумай, я не приму, – зашипела на него Соня. – Деньги нам нужны на лечение.

Ювелирные стюардессы не отошли в сторону, когда отец и дочь принялись препираться, а смотрели и слушали в открытую, стараясь своим присутствием их пристыдить и разогреть на покупку.

– Да у меня полно денег.

– Но ведь это не так! Потому мы и здесь.

– Ты лучше скажи своей матери, чтобы прислала мне все, что она задолжала! Половина дома, в котором она живет, по праву брака моя. По крайней мере, с миллион рупий. И она все еще должна мне за больничные счета жены Чанду! Я велел ей вернуть мне долг – и хватит об этом!

– Папа, не покупай это ожерелье. Не то я сейчас же уйду.

– Ну и уходи. Кыш!

И она бросила своего грубого отца и поехала домой на скутере-рикше, всю дорогу бормоча: «Я злюсь, я злюсь, я ненавижу отца, ненавижу, пусть он умрет». Драма его умирания часто казалась притворной, наигранной, так же как умирание Дададжи казалось наигранным Мине Фой. Это, а также Папина грубость, помогало Соне держаться, потому что грубость отца давала повод его ненавидеть, что, в свой черед, держало на плаву, не позволяло уйти с головой в пучину горя.

И все же он пытался сделать ей подарок. Помнил, возможно, что она рассказала об охотничьем домике в Сардар-Саманде, и мучился, что подвел. Отец из предыдущего поколения, прежде чем оказаться на грани смерти, позаботился бы о том, чтобы дочь вышла замуж, обрела защитника. А так, по крайней мере, у нее будет ожерелье – и она сможет украсить себя, если удача ей улыбнется, или продать его, если судьба повернется боком. Как же это все больно! Как бестолково.

Чтобы не разговаривать друг с другом в тот вечер, они включили новости на полную громкость. Рассматривали свою пастушью запеканку, а затем одновременно подняли глаза. В Нью-Йорке утро, чистое небо, и самолет врезался во Всемирный торговый центр. Затем он снова в него врезался. И еще раз. Сцена повторялась снова и снова, а они продолжали смотреть, словно парализованные. Чанду вышел из кухни, встал рядом. На американцев совершено нападение. Америка, безусловно, срочно начнет войну. Но с кем Америка вступит в войну?

«Илан! Он в Нью-Йорке?» – подумала Соня. «Санни! Он в Нью-Йорке?» – подумала Соня, и сама себе ужаснулась. Первая мысль показала, что Илан занимает ее сильней, и разве это не признак, что его она любит больше? Назови это любовью, назови страхом, назови это долгом бежать навстречу катастрофе и спасти Илана, потушить пожар, иначе она сама возгорится.

Но Санни или не Санни, Илан или не Илан, Соня, которая когда-то жила в Нью-Йорке, чувствовала, что произошло нечто ужасное и из ряда вон, и оно задевает больно ее самое. Однажды ньюйоркец – всегда ньюйоркец, и неважно, что ее опыт сравним с дырявым ведром. Испытывая ужас, близкий к азарту, где-то в тайной глуби этого ужаса она слышала клик-клок центровки, регулировки, наладки. И в переплетениях штрихов и оттенков этой центровки скрывалось тайное утешение, в котором никому не признаться: если ее частная жизнь ощущалась как нечто чрезвычайное, внешний мир реально взрывался. Ее внутренняя драма и эта внешняя драма были связаны неразрывно. Она чувствовала низкое и темное, веером, дуновение