Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– В самом деле? Вы один из них? – воскликнула Соня, читавшая недавно серию разоблачительных статьей о множестве случаев, когда людей записывали умершими, чтобы их имущество захватила бессовестная родня.

– Мой собственный брат зарегистрировал мою смерть. Когда я работал в Малайзии, жена брата уговорила его заплатить за поддельное свидетельство о смерти, и они сразу построили дом на нашей наследственной земле.

– Как родной брат мог пойти на такое злодейство?

– Он всегда испытывал ко мне ревность, ни на чем не основанную, с самого детства, и всю жизнь искал и находил ей оправдания. Например, он сказал, что я не помогал ухаживать за нашей матерью, хотя именно я работал и посылал ей деньги из-за границы. Я по себе знаю, что ненависть между братьями глубже любой другой. Преодолеть ее невозможно.

– Вы не собираетесь подавать в суд?

– Дело либо не будет возбуждено, либо будет решено не в мою пользу. Видите ли, я не могу никого подкупить, в то время как они могут подкупить кого угодно, потому что они украли мою собственность. И когда моя мать умерла, мой брат тоже забрал все деньги, которые я ей посылал, поскольку по закону я мертв. Тут проблема за проблемой – как доказать, что ты жив, когда тебе говорят, что мертв, – но однажды это сказалось на мне так, что я простить этого не могу, и это случилось, когда я влюбился в девушку, туристку из Осло.

– Ох, – сказала Соня, – расскажите. Я специалист по грустным историям о любви. Я могу дать вам совет.

– Я был у нее гидом, когда она путешествовала по Раджастану, а потом она стала моей девушкой. Но когда я открылся ей – я честный человек, я не мог утаить правду, – она занервничала. Принялась задавать вопросы, как будто пыталась поймать меня на слове, и начала отстраняться. О, но как я могу тебе доверять? Но ты же видишь, что я жив. Это не моя вина, возражал я. Но раз тебя нет на бумаге, сказала она, ты можешь быть кем угодно. Моя семья не примет тебя, сказала она. Ты можешь сделать что-то дурное, сказала она, и тебя потом не отследишь. Но на деле обманщицей оказалась как раз она. Уехала, не сказавшись, что уезжает, и не оставила никаких данных, как мне ее найти. Я попытался позвонить ей домой в Осло и обнаружил, что номер фальшивый. Я нашел настоящий. Какой-то мужчина, возможно, ее отец, ответил мне: «Если позвонишь еще раз, мы свяжемся с полицией Индии». – Мадан фыркнул. – И так всегда. Ни одна девушка не хочет со мной жить. В конце концов начинается: «Где твоя семья? Почему твоя семья не хочет меня знать?» А потом и ее родители пристают: «Что за человек тот, с кем ты встречаешься, у которого нет семьи? Откуда ты знаешь, что он тот, за кого себя выдает?» Так и вышло, что я, в общем, один.

Они сидели молча. Соня смотрела на пейзаж, который становился расплывчатей по мере того, как разгоралось ночное небо, и казалось, они плывут на маленьком островке, освещенном фонариками. Она оглянулась и поймала на себе взгляд Мадана. Он сказал:

– Знаете, я рассказал вам самое сокровенное, а почему, не знаю. Я никогда никому не доверял настолько, чтобы такое выкладывать.

Соня уловила, что это он пошел флиртовать: их голоса перекликались с интимностью, какой ей совсем не хотелось, – и попыталась пресечь.

– Это синдром попутчика, – объяснила она. – Незнакомцы, встретившись в путешествии, склонны делиться самыми сокровенными тайнами. Без страха, что будут последствия, потому что скоро они разъедутся и вряд ли когда встретятся.

– Это не всегда так.

Она опустила взгляд в свою тарелку, а когда подняла глаза, то снова увидела, что он смотрит в упор с безошибочно узнаваемым, тяжелым, лихорадочным смыслом.

– Мне здесь почти не с кем поговорить.

– Почему так? – спросила она.

– Другое мышление. Это место слишком консервативно. Я подумываю уехать на Гоа.

Он ел руками. Она взяла нож и вилку. Он перешел на вилку и ложку.

Заметив падающую звезду, Соня не упомянула об этом из опаски спровоцировать еще непрошеное признание.

– Я устала, – сказала она. – Мне нужно поспать. Вы где остановитесь? Поедете назад в город?

Как в приеме с ножом и вилкой, это был способ намекнуть на классовую разницу и дать понять, что никто не заплатит за его проживание в охотничьем домике махараджи и что, хотя они оба носят джинсы и солнцезащитные очки, между ними все-таки пропасть.

Он открыл рот что-то сказать, но остановил себя, буркнул: «Мне есть где остановиться», – и неловко, поспешно ушел, добавив еще, что завтра за ней заедет другой водитель, он и отвезет ее в Кумбхалгарх и Удайпур. Ну, ушел, и отлично. Что-то она утратила бдительность, разболталась. Устроила себе расслабон, повертев легонько хвостом.

Посидела еще немного, глядя на палевый песок и тихую воду. Повслушивалась в тайные звуки, разносимые тишиной: скрежет водоплавающих птиц, которые устраивались на ночлег, икоту, возможно, лягушачью, голоса двух мужчин, невидимых на дальнем берегу, которые негромко перебрасывались словами по дороге домой, в невидимую деревню.

Соня приняла душ в ванной комнате с зеркалами, которые бесконечно множили отражение, делая его все меньше и меньше, пока самое меленькое совсем не улетело в пространство, и крохотное Сонино «я» исчезло из виду. Надо же, подумала Соня, я будто вернулась в мир Илана и Лалы, мир изысканных прерогатив, исключительных привилегий, мир фантазий. В самом деле, красота и необычность – те два качества, которые ей хотелось бы сочетать. Комнату, которую она здесь заняла, украшали охотничьи трофеи из Африки и акварели Снаффлза[83]. Могут ли заметки, которые она делает для этой журнальной статьи, стать материалом для ее будущей книги? Вырастая в художника, подбираешь все, что нашел по дороге: встречных, пейзажи, новости, сплетни, подавленный стыд, сны и то, как трепещет в ночи крыльями пеликан, которому давно полагалось бы улететь на север. У писателя руки чешутся поскорей вложить это в книгу. Если медлить, зуд становится нестерпимым. Вот и ей как бы уже не поздно застолбить все, что выпало пережить, ведь канет в Лету.

Мадан сказал, лодж – подходящее место для мальчишника. Но, по всему, здесь лучше разместить детективный сюжет, в котором портрет убитой женщины, заговорив, умоляет путешественника отомстить за ее смерть. Хотя с какой стати портрет доверится незнакомцу? И поверит ли путешественник портрету, написанному, возможно, убийцей? Художник не может не изобразить себя на холсте; личность убийцы, несомненно,