Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

о лагере беженцев. Вызванные исчезали в загаженных туалетах и выходили оттуда умытыми, аккуратно причесанными, будто на собеседование при приеме на работу, в надежде, что произведут приличное впечатление, и тогда к их болящему родственнику отнесутся как к человеку, а не как к безымянному, никому не нужному бедняку.

Выйдя за пределы больницы, Соня пошла по прилегающей территории, где администрация планировала разбить парк. Уже высадили несколько быстрорастущих ашок, но саженцы не прижились. Она шла и шла по этому пустырю, похожему на надвигающуюся пустыню, и набрела там на продавца яиц и чая. Он взгромоздил доску на несколько кирпичей, расставил по ней пачки сухарей. На конфорке пыхтел чайник, и в горшке варилась картошка, которая подавалась с хлебом. Туда вела еле протоптанная тропинка. Чуть дальше на пластиковом стуле сидел мужчина и читал газету, в то время как его брили. Все вокруг было в мусоре, валялись обертки. Почему они устроились там? Видимо, для кого-то это было значимое место, это было их обиталище, там можно было перевести дух, хотя обычных примет, отмечающих места отдыха, не заметно: ни дерева, ни здания, ни навеса. Возле стройплощадки с табличкой «Форум», достаточно большой, чтобы ее видели проезжающие по шоссе, припарковалась автоцистерна, а ее водитель стоял у бочки с водой, предназначенной для строительных работ, умывался и чистил зубы. В чьей-то велотележке, оставленной в стороне, дремал странствующий святой, прикрыв от солнца лицо подолом своих оранжевых одеяний.

Соня шла мимо, когда сторож «Форума» негромко проговорил: «рам-рам». По этому «рам-рам», произнесенному, словно пароль, братским тоном, она поняла, что он распознал в ней индуистку и дает понять, что установлена доверительная связь, которая обеспечит Соне, гуляющей в одиночку, защиту. Что будет, если она ответит ему тем же индуистским приветствием, когда отец ее болен, а возлюбленный больше не любит? Проникнутся ли мягкие сумерки святостью, прикинутся ли огоньки, зажегшиеся над продавцом чая, храмовыми лампадками? Станут ли она, сторож, дорожные рабочие, живущие в канализационных трубах, пока те не закопаны в землю, после чего рабочие станут бездомны, персонажами вечерней пасторали вопреки окрестному запустению? Но разве защита, которую посулил ей сторож, не предполагает угрозы? Не обрекает ли индуистское «рам-рам» мусульманку, такую, как Феруза, на нечто за пределами этой неухоженной сцены? Соне хотелось записать эти мысли, но как, если некуда примостить бумагу?

Папа, которому показалось, что он поднабрался сил, прохрипел:

– Ты сидела на бортике сухого фонтана или просто болталась? Поговори с директором больницы. Скажи: «Я здесь одна, я приличная девушка из приличной семьи, и хотелось бы посидеть где-то в приличном месте. Можно я посижу у вас в кабинете?»

Глава 55

Соня воображала себя женщиной, которая говорит: «Терпеть не могу сцен! И мелодраму!»

Но она устроила сцену. Разыграла мелодраму. Закричала: «Ты должна приехать! Срочно и спешно! Как ты можешь бросить все на меня?»

Мама собрала самый маленький из своих чемоданов и в час, когда сгустился утренний туман и сквозь мрак эффектно проступили когтистые очертания шишковатых дубов и мохнатых хвойников, покинула «Облачный коттедж». Спускаясь в долину, она испытывала дурноту при мысли о том, как это неэтично, остановиться в доме мужа, от которого ты ушла, и заново вникать в его обстоятельства. Свой чемоданчик она отнесла в комнату для гостей, и все сделали вид, что это нормально. По крайней мере, проблема вернулась в семью.

Утром Мама поехала с Соней в больницу, и Папа, когда они вошли в Папину палату, оживился. Приоткрыл один глаз и понимающе кивнул.

– Нам нужно о многом поговорить, – сказал он так, словно жена вернулась навеки. Затем снова погрузился в свою болезнь, но уже в приподнятом состоянии, а чуть позже сообщил: – Вы не представляете, какие пляски они устраивают здесь по ночам. Медсестры превращаются в храмовых танцовщиц, а все вокруг становится рощей, освещенной фонариками.

То, наверное, мерещилось из-за стероидов, которые он принимал. Или рак проник уже в мозг?

Мама пошла одна к Папиному врачу. Из его кабинета она вышла с мокрыми глазами.

– Ничего нового, – сказала она. – Доктор Мохан делает, что может. И это все.

И все ж Мама радовалась встрече с любимыми книгами, и по вечерам, когда они с Соней сидели и читали вместе, Мама, водя пальцем по строчкам, привносила спокойствие, приводя хаос мира в согласие с ритмом перелистывания страниц, с ритмом дыхания. А Соня читала Набокова, и в ней, как горы и бескрайний океан, нарастала невыносимая тяга, утолить которую способно только писательство. Она бралась и откладывала, бралась и откладывала.

Мама же читала дневники Тагора. Она нашла его фотографию, вклеенную в записную книжку отца и подтверждающую его рассказы о том, что в Берлине они с Тагором встречались. Тагор на фотографии выглядел в своих одеяниях как пророк, а с правого краю от него стояли ее отец в накинутой шали и дядя Бибху в бабочке. Внизу написано по-немецки: «Шоколад и я, 1926». Зигфрид что, дал Бибху прозвище «Шоколад»? И что, одолжил у Бибху шаль? А Бибху что, одолжил у Зигфрида галстук-бабочку?

А на следующей странице отцовского дневника была фотография величественного бронзового бюста. Должно быть, примерно в то время Зигфрид познакомил Бибху со скульптором Кольбе, который со всем уважением отлил также из бронзы молодого африканца, благородную голову китайца, девушек-ариек, снискавших расположение Рейха, и бюст Франко, предназначенный в подарок Гитлеру. И что сталось с той копией бюста Бибху, которую Зигфрид привез в поместье его предков в нескольких днях пути на лодке от Дакки? Никто этого не знал, потому что дядя Бибху, с которым Мама никогда не встречалась, стал видным деятелем освободительного движения против англичан и умер, подхватив в тюрьме пневмонию. В 1926 году, прогуливаясь рука об руку по Тиргартену, они представить себе не могли, что их ждет.

* * *

– А где же Бадал-Баба? – внезапно спросила Мама.

Бадал-Баба! Соня так и не призналась еще, что амулет сгинул!

– Я оставила его у подруги в Нью-Йорке, – солгала она наполовину.

Мама резко втянула воздух:

– Соня, это непростительная ошибка. У какой еще подруги?

– В моей студии было ненадежно, – сказала Соня, – и я оставила его Лале. А потом, когда я улетала в Индию, Лала оказалась в отъезде.

Но что, если Мама увидит ту картину Илана, на которой Бадал-Баба? Ее может перепечатать любой иностранный журнал из тех, что, тревожа сонные новости прошлого, поступают в читальный зал Индийского международного центра. Или вдруг Илан приедет в Индию на эскизы и даст сто