Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

нами тоже. Неужели я так глуп, чтобы хранить дома слитки золота или наличные сразу после продажи недвижимости? Это все равно что накануне свадьбы держать незастрахованными бриллианты!

Такое было бы глупо до крайности, признала Бабита, и, хотя она не слишком-то уважала своего деверя, вряд ли он уж настолько глуп. Впрочем, зная Рави, отчего ж нет! И тут она внезапно бросилась ему в обход, пытаясь протиснуться мимо, топча ноги, а он, застигнутый врасплох странной атакой, принялся отпихивать ее, вскрикивая: «Не смей! Не смей!» Но потом сдался:

– Ладно, я тебе расскажу. Другу сообщили, что к нему домой должна нагрянуть налоговая инспекция, и он попросил, чтобы я подержал у себя его чемоданы. Мне кажется, они набиты контрабандными мобильными телефонами.

– Врешь! – И опять наступила ему на ногу.

– Не смей! Не смей! – снова закричал дядя Рави.

Дядя Рана высунулся из окна сверху – должно быть, он наблюдал за ними, – и крикнул:

– Рави-бхайя! Баби-бхабхи!

– Что? – воскликнул дядя Рави, обрадованный этим вмешательством.

– Не разрешайте молодняку вернуться в Индию. Пусть дети держатся отсюда подальше, не то криминал их достанет.

– Зачем он будет их доставать? – спросила Бабита, отцепляясь от дяди Рави.

– Мы продали дом, и там захотят свою долю.

Сказав это, дядя Рана закрыл окно и не отозвался, когда Бабита, процокав за угол, позвонила и забарабанила в его дверь.

Она вернулась к себе, и когда Вини-Пуни появились после воскресенья, проведенного в доме родителей – чемоданы, никакого сомненья, нарочно доставили в день, когда прислуга вся выходная, – сказала:

– Они меня дурят, эти двое! Кто-то только что прикатил битком набитые чемоданы к двери дяди Рави, а дядя Рана наблюдал из окна. В котором часу по воскресеньям возвращаются их повара?

– Иногда только под утро, – ответила Винита. – Напиваются с дружками и возвращаются пьяные.

– Пунита, сможешь перелезть через заднюю стену в сад дяди Рави и потом рассказать мне, если что-то увидишь? – Проворная Пунита, худенькая от недоедания в детстве, наверняка справится. – Возьми лестницу.

– Тетя, а если меня поймают? Тогда я не смогу спрыгнуть со стены на землю с другой стороны.

– Может, вылезешь через мое окно наверху и пройдешь по парапету?

– Тетя, я упаду.

– Тогда пойди на крышу Хабибов с моим биноклем. – Тут она вспомнила, как мистер Хабиб усаживал Пуниту себе на колени. «Скажи, что я твой единственный дружок!» – Или нет, Винита, лучше пойди ты.

Винита вернулась со словами:

– Там шторы задернуты.

– Может, водитель Хабибов согласится туда ворваться? – спросила Бабита. – Я ему заплачу.

Винита уставилась на нее.

– Тетя, а если дядя вызовет полицию?

– Ни от кого нет помощи, – вздохнула Бабита, – даже от тех, за кем я присматриваю, как за родными детьми. А вы меж тем отказываетесь от этой работы, отказываетесь от той – значит, у вас не будет работы, когда я уеду на Гоа, и у меня тоже не будет денег, чтобы вам что-то оставить.

В ту ночь кто-то позвонил и повесил трубку, позвонил и повесил, позвонил и повесил. И опять позвонил.

– Санни? – выкрикнула она. – Санни?

– Нет, это я, – раздался незнакомый мужской голос.

– Кто?

– А ты кто?

– Это ты звонишь. Сначала ты назовись.

– Ты? Каун[79]?

– Кто?

– Каун?

– Ты?

– Ктооо?

Она положила трубку. Телефон зазвонил снова. Она услышала размеренное дыхание.

– Ты пытаешься мне угрожать? Бессмысленно. У меня нет того, что ты ищешь. Это не у меня чемоданы с деньгами и слитками золота. Можешь поискать по соседству, у моих деверей!

В ту ночь Бабита впервые испытала климактерический прилив, хотя и не распознала его, так уверилась, что именно душевные муки вызвали ощущение, будто в тебя насыпали горящих углей. Сбросила все ночные покровы и легла голой. «Ратти, ты оставил мена на это!» А потом впала в ступор.

Сосед ее, дядя Рави, заказал густабу, шарики из мясного паштета со специями, у пары кашмирских пандитов, которые в изгнании держали кейтеринг на дому. За едой он пересматривал «Касабланку». Не было у него любимого человека, которому он мог бы сказать: «Рад тебя видеть, малыш», и поэтому он произнес этот тост сам себе, глядя в зеркало и подняв бокал особого мартини. Скоро он уедет в Дехрадун. В саду дома, который он там снял, растет конфетное дерево и амальтас с ярко-желтыми цветами, а небо над головой все еще голубое. Каждый день проказливые мартышки, стайкой проходя мимо, корчат гримаски и отвинчивают садовый кран, чтобы попить.

Двумя этажами ниже дядя Рана задернул в своей спальне тяжелые, пропахшие табаком шторы, достал коробку из-под сигар «Ромео и Джульетта», в которой лежал ключ от шкафа с пиджаками, и из внутреннего кармана спортивного жилета вынул еще один ключ, открывающий гардеробную. Там, под газетным листом, застилавшим полку, он нашел ключ от сундука из черной жести, в котором когда-то хранилось приданое его бабушки. В сундуке находился замшевый футляр с ключом от стального, тяжелого, но подвижного одежного шкафа, куда был встроен сейф, который он и открыл ключом, спрятанным в прорехе подкладки портфеля, лежавшего на верхней полке, и достал паспорт и билет на следующее утро.

Его доля денег, как он узнал, уже переведена в Новую Зеландию. Скоро он выскользнет отсюда, неслышно переступая туфлями на мягкой подошве, и уйдет своей дорогой, оставив долги позади. Как и брат, он подошел к зеркалу и вгляделся в свое лицо. Он считал себя редким уродом. Такая рожа выдавала персону, недополучившую свое и тщеславную. Он рвался к большему и вовсю наслаждался жизнью. Обдумывая отъезд, он расчувствовался в этот момент триумфа. Он уже скучал по остроте махинаций, по незаконной охоте на черных антилоп, по тому, что можно после обеда вскинуть ноги на ресторанный столик, шевеля пальцами в педикюре рядом с недоеденным манго, и нести напыщенный вздор, и никто тебя за то не осудит. Он уже ностальгировал по дискотекам и ипподрому, по своим подружкам из эскорт-службы: Пэтти, Джаханаре, Бабблз и Руби. Вряд ли Новая Зеландия придется ему по вкусу – тамошние, как сказали ему сыновья, показную роскошь и неумеренное веселье не одобряют. Жить там будет все равно что дать себя выхолостить.

Дядя Рана усмехнулся, представив, как разозлится Руби, узнав, что он улизнул, точь-в-точь как Гудини. Не придется больше ему унимать ее вспыльчивость звучными поцелуйчиками. Он подстриг волоски, торчащие из ушей, из ноздрей и из толстой родинки на щеке, с нетерпением предвкушая, как Чики-Чика его примут. Богатому папочке причитаются почтение и любовь. Они уже приготовили тортик с клубничным кремом и плакат: «Добро пожаловать в