Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Эта крутость будет покруче, чем итальянская, решил Санни. Ничего, иммигрантский Нью-Йорк излечит и придаст сил после травм, нанесенных его самолюбию первой поездкой в Европу. Он зашел в «Ла фрута донна» за гранатом, в «Ки фудс» за молоком и банкой молотого «Кофе Бустело», в «Ла Гран Уругвайя» за пирожками-эмпанадас, там остановясь поглядеть, как забили гол в футбольном матче в Монтевидео, и в хозяйственный, где продавались ловушки для тараканов.

– Амиго! – позвал он Уго.

– Хорошо, что ты вернулся, – сказал тот и продолжил заниматься своими делами.

Дом – это место, где жизнь течет себе и течет и вовсе внезапно не обрывается; домашним, им все равно, где ты был, потому что, если они спросят или если возьмешься рассказывать, это станет первым проколом, с которого пойдет безоглядный развал. Нет, дом – это место, где вместо того на тебя вывалят местные новости: кебабную переделали в шикарную сырную лавку! Наступает джентрифицированный Бруклин; облагораживатели непрестижных городских территорий в престижные бьют себя в грудь, что это из любви к местному населению, но тут же рвут с прошлым и принимаются разрушать сообщество, ибо слишком богаты, чтобы имело смысл своим богатством делиться.

Едва он вошел в студию, как зазвонил телефон, и Санни знал, что это его мать. Как и Уго в хозяйственном, Бабита не стала расспрашивать про Венецию и не обмолвилась об открытке, которую от него получила. И уж точно ни слова про Соню. У нее имелось кое-что поважней ему рассказать.

Бабита сообщила Санни, что согласилась на план дядьев Рави и Раны продать дом в Дели. Следствием этого решения стали раздумья, где ей обосноваться, и на заре, когда вдовы обмениваются звонками, она вовсю советовалась с друзьями и знакомыми, которые уже покинули города, чтобы на пенсии пожить в местах поспокойней. Кое-кто уже сделал выбор – непрактичный, романтичный и противозаконный. Салони и Виван сунули взятку, чтобы построиться в лесных угодьях, отведенных под пастбища. Альва и Бенджамин поселились неподалеку от Национального парка Корбетт, где молочно-зеленая река Джамуна почти заглядывает им в окна. Есть такие, кто переехал в Дехрадун, Нагпур и Махабалешвар. Торопятся к телефону, ковыляя, потирая опухшие колени, нетерпеливо прокашливаются: «Почему бы не Панчгани?» Кто-то прислал ей иллюстрированную брошюрку о поселке в саду, где растет личи: стеклянные стены от пола до потолка, итальянская «модульная» кухня и зал для медитаций. Застройщики рассчитывали, что индийцы на старости лет вернутся сюда из Штатов за неиссякаемым запасом недорогой прислуги. Напротив этого «поселка для пенсионеров» удобно размещена новехонькая роскошная больница, и даже выпустили специальную кредитную карту для нерезидентов-индийцев с предложением 15-процентной скидки на медицинские расходы.

Бабита не имела намерений переезжать в глушь или жить среди глупых нерезидентов-индийцев, готовых при знойном климате заселиться в стеклянные дома и транжирить деньги в больницах, выстроенных специально затем, чтобы их обирать. Она рассказала Санни, что посоветовалась с Ваньей о своем затруднительном положении, и Ванья воскликнула: «Ну, тебе повезло – ты ведь всегда приземляешься на ноги, не так ли?» Умберто известил Ванью, что его-таки затребовали обратно в Милан: его матушка перенесла инсульт. Он намерен продать «Дом с ракушками». Кислинка в голосе Ваньи – «Ты всегда приземляешься на ноги, не так ли?» – подсказывала, что Ванья отнюдь не в восторге от того, что Бабите опять повезет. Бабита сделала вывод, что медлить не стоит. «Дом практически невозможно содержать, – пожаловалась Ванья. – Я и хотела бы перебраться в приличную квартиру в Панаджи, но поскольку Сесил здесь похоронен, то и я здесь застряла».

Бабита мысленно представила аркаду из красных плюмерий и эффектную лестницу, ведущую к «Дому с ракушками», белую с синей окантовкой. Комнаты высокие и строгие, пол выложен шестиугольной плиткой цвета бычьей крови. Ставни в виде устричных створок на удлиненных окнах впускают свет так, что ты словно внутри прохладной ракушки. Ей понравились поместительные шкафы из тикового дерева на растопыренных львиных лапах и аскетичные кровати, поставленные высоко, чтобы овевал бриз, с балдахинами, вязанными крючком, изделием вдов, старых дев и монахинь, обитательниц католического дома для престарелых в Сальсете. Понравился лаковый блеск пальм и бананов; зелень в каждом окне, в каждом дверном проеме, зелень посверкивает в щелях и замочных скважинах, даже когда двери и окна закрыты. Понравились лампы прозрачного выдувного стекла, простые, как морские простейшие, и вентиляторы, на длинных тонких нитях свисающие, как пауки, с высокого решетчатого, звездами, потолка. И в кухне понравилась патина на очаге, сотни лет опаляемого кокосовой скорлупой, и открытые щели-иллюминаторы в черепице крыши, расположенные под углом, чтобы муссонные потоки не попадали внутрь, но позволяющие свету мерцать сквозь них. Ванные комнаты выходили во внутренний дворик, где можно незаметно развесить нижнее белье для просушки. На балконе вертится вентилятор, так что комфортно наблюдать, что происходит вокруг, и сплетничать о соседях, скрываясь в изящно изогнутых тенях формованных раковин. В боковой части дома сохранилась алтарная комната, а Бабита, хоть и нерелигиозна, высоко ценила строгий устой, ауру дома, где сама архитектура внушает владельцам уважение к традициям: опеке стариков и слуг, распределению пищи и заботы по иерархии, раздаче остатков риса нищим и собакам у задней двери. Свойственные этому дому покой и достоинство, предчувствовала она, внесут покой и достоинство в ее внутренний мир.

* * *

– Санни, – величественно проговорила она, – скоро мы с тобой станем владельцами «Дома с ракушками», особняка, которому больше трехсот лет, построенного купцами, чьи суда «Хуснара», «Палома» и «Нагини» ходили между Гоа и Занзибаром, а в последнее время – резиденции синьора Умберто. Ты же знаешь, как иностранцы умеют реставрировать дома, сохранять историю и одновременно обустраивать удобные ванные комнаты и кухни, чему мы, индийцы, – будем честны – не научимся и в миллион лет.

– Что ты сказала? – крикнул Санни в трубку.

– Я продаю свою долю в Панчшил-парке, как ты мне и советовал.

– Я советовал?! Но отчего же Гоа? Ты ведь человек городской!

– Когда твой зять ставит на карту твою безопасность, заключая сделки с криминалом, – сказала Бабита, – когда город настолько грязен, что в глазах печет, а горло сводит, словно от горя, когда каждый раз, когда выходишь из дома, тебя ждет ссора, лучше всего уступить. А ты сам сказал, Гоа – будто Индия в прошлом. Я хочу найти тихий уголок, выдохнуть, выпустить пар и вторую половину своей жизни провести, глядя на то, как заходит солнце над Аравийским морем.

Это прозвучало совсем не похоже на его мать. Неужто Бабита купит дом на