Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

призналась Соня, – когда Илан сказал, что боится, что за ним гонится зло. Он использовал силу моего амулета на то, чтобы познать цели дьявола.

– Что ты мелешь!

– Нет, правда. Есть художники, заключившие сделку с дьяволом, потому что их тянет ко тьме, потому что они считают, что знакомство с тьмой, с ее замыслами и упованиями, приведет их к славе. А меня без моего талисмана убьют, хотя я и так уже умерла.

– То, что нарисовано, не может вызвать убийство или предотвратить убийство, не говоря уже об убийстве того, кто и так мертв!

Ему снова пришло на ум, что Соня безумна.

– Может. Лишившись моего амулета, я чувствую, что потеряла лицо… Какая ирония, ведь у Бадала-Бабы нет лица.

Повисло молчание, а затем Соня сказала:

– Может, нам просто пожениться? Женатым приходится держать оборону вместе. Они как бы посылают миру послание: «Эй, это мы против всех вас!» – и тогда плохое линяет.

Вбрасывая эту фразу, она проверяла ее на слух: правда или фальшь? «Может, нам просто пожениться?» На слух скорей правда.

Но Санни сказал, помолчав:

– Ты же знаешь, так не бывает.

И все же посреди этой ночи, лишенной всякого проблеска, способного осветить и смутить их, они потянулись друг к другу, и Соня дала волю своей печали, залила ею Санни, омыла. Правда, разрыдалась, разревелась, выплакала весь Ганг. Какой смысл таить что-то в себе и сдерживаться, когда любовь обрубило. Она плакала Санни в волосы, в шею, в рот. Вжималась в него и причитала о прошлом, которое, это наверняка, несет проклятие будущему. Подвывала, захлебываясь, хрипло и горестно, как призрак, что стонет ночью в глуши, где некого позвать и никто не поможет. Санни сглотнул ее слезы, и, шмыгая, она сказала ему в рот:

– Можешь хотя бы вернуть мне моего демона, мой амулет? Это все, о чем я прошу, ведь мы были счастливы, пусть на мгновение, разве не так?

Когда, изнуренная, с запекшимся ртом, она провалилась в сон, Санни выскользнул из гостиницы с каталогом, который на выставке успел перед тем, как наскочила на него Соня, сунуть в наплечную сумку. В клубах пара под уличным фонарем он всмотрелся в фотографию Илана де Турьен-Фосса. Художник с худощавым, благородным лицом смотрел мимо крыльчатых, бородавчатых кактусов и старых, высоких агав на раскинувшийся вдали простор. В сером льняном кимоно, он держал бок о бок с лицом маску своего же лица. Ревность захлестнула Санни. Он перевернул страницу. Там была обнаженная Соня в услужении Илану. И, глядя, он увидел – но видел ли? – как выскочил со страницы и снова исчез в ней гончий пес, тот, что вышел из океана, пристал к ним, а потом растаял в песке – как предвестник, дурное знамение. Получалось, Санни думал, что живет одной жизнью, но жил другой.

Он подошел к каналу, бросить туда каталог, и увидел на скамейке живой призрак своей матери. Она ничего не сказала, но все, что ему было нужно, он понял по ее взгляду, взгляду древней, чем цивилизация.

* * *

На следующий день Соня осталась в постели за закрытыми ставнями. Чтобы точно не потянуло магической силой обратно в музей Фортуни, за своим же лицом. Чтобы точно не столкнуться с Иланом, который, как военную добычу, захватывает сейчас этот город, полный сокровищ: «Я выиграл! А ты проиграла! Ты будешь ходить и плакать – ой-ой-ой – и в итоге умрешь. А меня жизнь пинает, но я выживаю!»

Санни в одиночку отправился смотреть базилику, сверкающий сон безумного махараджи, и Дворец дожей, абрикосовый и легкий, подобно парфе снаружи, зловещий от приговоров, тюрем и страха внутри. Но не видел он сверкающей базилики раджи. И не видел он абрикосового парфе дожей. Он все думал и думал: «Она мне лгала!»

Сблизившись еще больше и непоправимее разлучась, они отправились на вапоретто в аэропорт, вполголоса обсуждая разумно свои рейсы, время прибытия, непостоянство зимней погоды в Нью-Йорке и смог в Нью-Дели. Не смотрели ни вправо, ни влево на случай, если мимо пройдет Илан. Не обращали внимания на семьи, которые уютно путешествовали всем скопом или прощались в уверенности, что нитью своей любви заштопают прореху разлуки. Обнялись кратко, обнаружив, что поцеловаться не могут – даже легонько не могут, из боязни, что выплывут подспудные смыслы.

Соня свернула направо к выходу на посадку. Санни свернул налево к своему. Он обернулся на секунду, увидел длинную косу, стекающую по спинке сиреневого пальто. Она тоже обернулась, но к тому времени он был уже далеко, и отличить его серое пальто от других она не смогла.

Часть XIII. Не быть индийцу крутым

Глава 50

Из аэропорта Кеннеди Санни доехал автобусом до перекрестка Семьдесят четвертой и Рузвельта. Там зашел перекусить в «Литтл як», перекусить и перевести дух, добавив свою сумку к кучке багажа других путешествующих, выросшей под информационным табло, которое оповещало посетителей о футбольном матче между командами тибетских девушек и о лекции приезжего мудреца-ринпоче, знатока дхармы. Здесь собирались тибетские беженцы, а также те индийские иммигранты, которым хотелось вспомнить свои студенческие годы в Индии, когда они часто посещали подобные дхабы. Яркий дневной свет сочился сквозь пар от острой лапши-чили, Санни даже закашлялся. Когда в голове прояснилось, он сделал глоток масляной часуймы и прислушался к разговору двух друзей, один из которых был с дочкой-подростком.

– Вот как вы думаете, кто из индийцев крут? – спросила у взрослых девочка.

– Индиец крутым быть не может, – сказал тот, что покруче, в огромных очках-авиаторах, с татушками в виде мандал и с прилизанной гривой, собранной в конский хвост. – Индиец может быть умным, может забавным, он может быть кем угодно, но никак не крутым.

– Почему так, дядя Виджай?

– А подумай, что значит крутость. Самый корень понятия крутизны – это когда наплевать на то, что о тебе подумают, ты идешь своим путем, играешь себе в своем ритме, – но индиец в жизни не сможет освободиться от того, что думают об этом его мама-папа, нана-нани и дядя-тетя.

Индийцы, может, и не крутые, но эта сценка была крута. Санни, застолбив свое полное совпадение с глубоким наблюдением дяди Виджая, кожей чувствовал, как нетерпеливо ожидает Бабита случая с ним поговорить, – а вокруг меж тем кипела сутолока Джексон-Хайтс с крутизной и бравадой приезжих трудяг, за которыми и тьма выпавших им испытаний, и осознание, что полностью в новый мир не впишешься никогда, и жизнь такой интенсивности, какой