Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Но горизонта не было, фильм про озеро закольцевался ловушкой памяти, вернулся к началу. И снова мама подпрыгнула, темноволосая, живая, как кинозвезда из фильма Феллини. Плюх, бульк!

Илан де Турьен-Фосс. Имя художника развернулось во весь экран, желтым, буква за буквой, как машинка печатает. Затем, желтым еще поярче: «Помнит ли озеро?» Желтым, как первое зимнее пальто Сони, желтым, как машина Илана, желтым, как его бархатный диван. На Соню повеяло серным духом предательства. Далее пошел текст, сообщающий, что художественное, эротическое и духовное пробуждение де Турьен-Фосса произошло, когда он почувствовал влечение, глядя, как плавает его мать. Он сам подростком запечатлел это на кинопленке отцовской камерой.

А Санни увиденное навело на мысль, что черно-белые фильмы передают движение и свет гораздо лучше цветных. Он физически ощущал трепет листвы олив, сверкающей, словно озеро, и трепет озера, сверкающего, словно листья олив, и движение в воде ящериц и пугливых водяных змей. Чайки, скользя по воздушным потокам, раскачивали небо, как воду, и небо становилось озером. Он не заметил, как Соня бросилась в соседнюю комнату. Она искала – что же она искала?

Холст, на котором жена Илана крупнее натуральной величины. Она изнурена болезнью, но перед ее взглядом нечто куда более ужасное: раскрашенные фотографии и предметы в витринах рядом, связанные с ее прошлым в Эс-Сувейре, Александрии и Париже. Снимок Илана и его молодой жены во время круиза по Нилу в Долину Царей. Египетские музеи полнятся глазами из прошлого, и юных супругов допрашивали тысячи глаз пыльных фигур, помещенных в стеклянные ящики, – глаза царей и цариц, глаза богов с шакальими головами и священных кошек, крокодилов и ибисов, рабов и жрецов. Они интересовались историей, а история обвиняла их.

Жена Илана обвиняла Соню. Каким интимным было предательство: она возлежала на той же кровати, на которой когда-то спала Соня; Соня узнала и покрывало, и часы Илана у кровати, точно на том же месте, где они лежали при ней. Даже стакан с водой. Соня играла роль, о которой сама не подозревала. Она подбадривала Илана и льстила ему, обеспечивая душевный покой, который позволял ему не только работать, но и иметь резерв для притеснения других с тем, чтобы их безжалостно сокрушить, чтобы стать победителем. Не этой ли женщины взгляд сковал Соню, когда она дотянулась до щелки в окне запертой студии Илана в Вермонте? Она не помнила цвет зрачка, но взгляд все еще пугал. Он ненавидел ее, Соню. Быть объектом ненависти значит никогда не освободиться.

Соня не остановилась. Она взбежала еще на один пролет…

Три дамы пьют чай на лужайке своего шотландского поместья. Скалы вдали, проблеск бурого моря. Дамы в хиджабах и с вымаранными глазами выглядят тотемными статуями. Они тебя видят, а ты их – нет.

Молодая африканка в мини-юбке на скутере в европейской глубинке. Что, развозит гашиш обитателям загородных вилл, которые курят и плавают в бассейне посреди виноградников? Выше за этой сценой виднелись средневековые деревни на вершинах холмов, как на средневековых полотнах. Она держит младенца. Младенец похож на Илана. Или она увидела тогда глаз молодой матери?

Соня не остановилась. Она поднялась наверх…

И вошла в собственные глаза. Неужели тогда в щель она увидала себя в студии Илана? Она ли это, женщина, подобная модели Гогена, но не на родине, а в ванне в Вермонте? Снежный свет и увеличивающая линза воды не могли бы раскрыть ее чище, но лицо выражало загадочность. Сонин взгляд растворился в собственном взгляде, картина обнажила рану, зияющую в ее сердце. Там было что-то стиснутое и загнанное внутрь, что-то скорбное и молящее, что-то эгоистичное и гневное, и также что-то нежно освобождающее, отпускающее грехи. Она ли вдохновила картину, или это художник сочинил те чувства, с которыми она смотрела с холста, – нет ли его там, невидимого, меж ними? Образ той, что на картине, противостоял Соне; он знал ее лучше, чем она сама. Хотелось бы разобраться в себе, отталкиваясь от изображения, но сумеет ли она распознать все его составляющие и их значение? Ее волосы, брови и лобковая поросль прописаны как бы волей сопротивления варваров аскетизму первых переселенцев в Новую Англию. В руке она держала Бадала-Бабу. Ваши боги теряют силу, когда вы их не спасаете. Вы их не спасаете, и они не могут спасти вас. Если вы их теряете, как вам познать себя?

Она обернулась на то же сиреневое пальто, в котором была сейчас. Сиреневое пальто на картине наброшено на спинку знакомого желтого дивана. Соня на этом диване животом вниз, обнаженная. На Соне обнаженный Илан. Это половой акт, и лицо Илана выхолощено от смысла. Завитком на подоконнике – кожура клементинки. Женщина – соучастница: она съела плод.

Соня смотрела… смотрела… и рассмотрела, как, выступив из белого пространства холста, окружает ее, пригвождает к месту призрачная псина с мордой как клоунская маска из тени и света. Тот гончий пес с пустынного пляжа на Гоа. Тот пес из темного леса за «Облачным коттеджем». Тот пес, который умеет раствориться в пространстве между деревьями, в песке и в снегу. В этом и заключается трюк: дьявол носит маску дьявола. «Представь, что однажды ночью тебе приснилась собака. Собака, которая и жертва, и обидчик, все сразу. В момент ее нападения ты отбиваешься. Ты хочешь убить собаку, но твое лицо становится ее мордой». Откуда Соня помнит эти слова?

Она отвернулась, чтобы уйти, но тут же ее припечатал к месту взгляд неведомой дамы-патронессы, которая в ресторане музея Метрополитен сидит у окна, выходящего на египетский обелиск. Официанты позади нее чрезмерно широко улыбаются, ведь если не можешь позволить себе злость, остается лишь улыбаться… Но что там за тотем на ее морщинистой шее, вставленный в восточное ожерелье? Демон-гоблин-проказник с зиянием вместо лица. Бадал-Баба, Повелитель Облаков, Демон Пустошей. Тебе нужен бог, который способен тебя понять.

У Сони пол ушел из-под ног, и в оцепенении промелькнула одна четкая мысль: помешать Санни увидеть эти картины!

А тот так и не вышел еще из первого зала, раздумывая, какую цену заплатили другие за то, чтобы семья Илана наслаждалась жизнью в колониях. Как это их обошли все беды и катастрофы?

Соня бросилась к Санни, взметая косой.

– Пойдем отсюда!

– Почему? – пробормотал он, вычерчивая в блокноте: «Завоеватель и завоеванный, они в одной лодке, в одной ловушке», – фиолетовой ручкой с кисточкой, которую купил по ошибке и которой писать неудобно. Предназначалась она для того, чтобы изобразить остров в последних лучах солнца, – остров, куда двое могли бы