Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Неплохо, должно быть, жить на Боденском озере?

– Неплохо. Здесь африканцев больше. Я приехал только для того, чтобы увидеть это место. У меня дядя в Болонье, но мой багаж потерялся. Я позвонил в бюро находок, и там сказали, что мой чемодан в Неаполе.

– В Неаполе!

– А у меня рейс завтра. Не знаю, что делать, у меня с собой ничего нет.

– Вот же передряга!

– Если у тебя есть что-то лишнее, может, поможешь?

Санни поразился такому повороту: от любования видом с кашмирцем и мыслей о том, что Соня была неправа, до мысли, что все-таки, видно, права, хотя в чем же ее правота? Нет, она не права. То, что мигрант пытался его заморочить, вовсе не делало Соню правой.

– Все что угодно, если у тебя есть, все что угодно, даже деньги на автобус.

– У меня нет.

– Хоть бы сорок евро, пятьдесят евро…

– У меня с собой ничего. Я в пижаме, ты видишь.

– Тогда на телефонную карту десять евро…

– Нет у меня с собой денег. Бумажник в отеле.

– Пожалуйста, помоги, пожалуйста, брат – я буду ждать тебя. Пожалуйста, сходи, посмотри, нет ли у тебя чего. Пожалуйста, пожалуйста, брат, пожалуйста, брат…

Голос взывал ему вслед, тихий, но настойчивый голос нелегального мигранта, кто знает, может, сбежавшего от жестокостей индийской армии, или от притеснений боевиков, или просто от бедности. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, брат. Я жду тебя здесь. Брат, брат… помоги мне». Он тона не поднимал, чтобы никто из местных не выглянул и не заподозрил, что двое смуглых замышляют что-то недоброе. Но тихий голос пронзал глубже громкого и не терял напора – словно нота, взятая на шахнае[76], или москит, или мамино слово.

А Соня в три часа ночи проснулась, не нашла Санни рядом и испугалась, что совершила ошибку. Вот если б она просто спустила ему его дурное поведение, это могло пробудить в нем чувство благодарной любви – ведь любишь же человека, который добр к тебе, даже когда ты ведешь себя плохо.

А Санни в полном раздрае промчался по мосту Академии и попал в лабиринт, который каждый раз выводил его к одному и тому же магазинчику уцененной галантереи. Он сворачивал то направо, то налево, но неизменно утыкался в витрину все с теми же чемоданом, сумочкой и бумажником цвета мандаринки. Было уже четыре утра, когда он вернулся в комнату над пиццерией, и они с Соней обнялись свирепо, вцепились друг в друга, кальмары, не готовые умирать.

– Я так сильно тебя люблю! Почему мы все время ссоримся?

– Может быть, поэтому и ссоримся.

И в самом деле, не исключено, они ссорились, чтобы стать друг другу важнее всего на свете и тем самым отгородиться от прочих проблем – от отцов и матерей, работы и виз, тайн прошлого и прежних любовных связей. Если все это выйдет в центр, у любви не будет ни шанса.

На следующий день в трезвом настрое они отправились в гости к друзьям подруги Ферузы, той, что жена посла. Паола и Маттео Фаби, оба в стеганых безрукавках из набивной ткани, были учеными-индологами, специализировавшимися на коммунистическом движении в Бенгалии. При виде их квартиры, современной по дизайну, но расположенной в здании, которому несколько веков, Соня с Санни ахнули от восторга. Стена с яркими сериграфиями-бинду художника Разы[77] гармонично сочеталась и с мобильным телефоном в духе скульптур Колдера, и с красочными корешками тысяч книг.

Попивая эспрессо и угощаясь сицилийским миндальным печеньем из нарядной коробки, Соня и Санни обнаружили со стыдом, что супруги знакомы с Индией получше, чем они сами, – и даже разговор поддержать не могли, потому что не бывали в местах, о которых шла речь, неважно ориентировались в истории своей страны и понятия не имели, какие политические партии действуют в каких штатах. Не слыхивали о Чару Мазумдаре[78], который так вдохновлял супругов, и тем более ничего не знали о том, каким образом тот был связан с Италией, и о Грамши, основателе Итальянской коммунистической партии, тоже не ведали.

И Санни, глядя на абстракции Разы, подумал, что, видно, недопонимает страну своего рождения, поскольку, рассудив, что она примитивна, покинул ее, но недопонимает он и Италию, употребляя ее на то, чтобы разобраться со своими личными заморочками и провинностями. Он так долго уже сосредоточен на Западе, что разбирается в своей родине меньше, чем люди с Запада, и потому разве не обречен все недопонимать – Восток и Запад, страны Старого света и развивающиеся, себя и Соню?

Соня же думала о том, что, похоже, ей стоит съехать из квартиры в Хауз-Хас. Как стать взрослой женщиной с искрометным космополитическим интеллектом, под стать этой паре, если она так и будет жить под боком у Папы и Чанду или у Мамы с Мулчандом?

Под конец визита Паола и Маттео предложили гостям посетить близлежащий музей Фортуни – он менее известен и, вероятно, не входит в список двадцати пяти главных достопримечательностей Венеции. Но зато там сейчас необычная выставка, посвященная переселенцам начиная с колониальных времен. Паола сказала:

– В экспозиции есть что-то от Бальтюса. Картины прекрасны в духе старой живописи: сначала вас очаровывает, а потом выбивает из колеи, так что просыпаешься посреди ночи. Моя любимая там – про повариху из Шри-Ланки. Она называется «Тальятелле не может ждать». Тамилка готовит пасту тальятелле на вилле в пригороде Флоренции. Итальянская семья в современной одежде, но у них те же флорентийские лица, как на полотнах, что висят на стене; и у собак те же морды, что у собак на картинах. Сразу видно, что все они в доме, где предки их жили веками, – все, кроме прислуги. И просто посмотрите на выражение каждого лица. Кто там кого обвинит? Это не поддается анализу.

Несколько подавленные изысканностью компании, в которой довелось побывать, они распрощались с хозяевами, поблуждали по закоулкам, не один раз завернули за помеченные котами углы и почти что случайно уткнулись прямо в музей Фортуни. Вступили в темноту помещения и окунулись в сбивчивый, мелькающий свет. На самом краю поля зрения женщина в оборчатом бирюзово-зеленом купальнике прыгнула с причала в озеро. Плюх, бульк!

Она обернулась. Она помахала рукой. Ликуя, смеясь…

– Мама! – воскликнула Соня.

Но никто ее не услышал, потому что вскрик слился с пиратским воплем чайки, плеском озерной воды, дальним шумом моторок и голосом самой мамы: «Давай! Вода идеальна!» Затем мама уплыла, безмятежная, как лебедь, далеко вдаль.