Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Мы прошлой ночью совсем не спали. Давай вернемся в «Аль-Кантон».

– Да, ты иди и поспи. А я хочу послушать художника.

– Художника?

– Через несколько минут. Ты разве не видела объявления у входа?

– Илана? – задохнулась Соня.

Он посмотрел на нее. По лицу Сони катился каплями пот.

– Что с тобой?

– Нам нужно уйти. Не то случится что-то плохое!

– Да почему?!

– Это страшно опасный человек!

– Да кто же?

– Илан!

– Почему ты все время называешь его по имени? – Эта ее небрежная фамильярность как-то особенно раздражала.

– Потому что я с ним знакома, – прошипела Соня.

– С кем?

– С Иланом.

– Как?

– У нас были с ним отношения.

– Когда?

– В Нью-Йорке.

А ведь жаловалась, что ей там одиноко. Она лгала.

– Говорю же тебе, пойдем, или сейчас случится плохое! – сказала она и схватила его за рукав; когда это не сработало, схватила за локоть. А когда он отстранился, схватила за волосы, и Санни грубо ее оттолкнул. Нет большего унижения, чем когда хватают за волосы. Но затем, когда Соня ушла, все равно пришлось ее нагонять.

А она дернула самыми узкими улочками и темными проулками, потому что пройти по мосту Академии было никак нельзя. Илан будет тут рыскать. Мимо «Аль-Кантона» подойдет к мемориальной доске, гласящей, что Рёскин останавливался на Дзаттере; ведь он, Илан, считал, что воспринял демократические идеалы Рёскина. Сходит в церковь Фрари рассмотреть Мадонну Беллини, такую вроде бы свойскую, но осиянную, как та луна, что при Соне и Санни всходила над Лутолимом. Посетит захоронения Монтеверди, Тициана и сердца Кановы, а сам будет строить планы на вечную жизнь. И вот прямо сейчас пересечет канал по мосту, направляясь на лекцию. На седьмое небо взлетит от счастья, если они столкнутся. Рассияется: «Я победил! Я победил! Я справился! А ты – нет! А я победил!»

Они уткнулись в тупик, где шлепала черная вода, обслюнивая стену, поросшую водорослями и мидиями. Соня дала задний ход, промчалась по узенькому мостку, затем по еще одному, Санни за ней, и они вновь оказались в том же тупике из ректификата морской гнили, сбитого в коросту ила и йода, прямо хоть топи там жертву убийства. Снова пустились в путь по бедным, безлюдным улочкам, мимо ряда каменных голов, похоже, отрубленных, и вернулись в тот же жуткий, мглистый тупик с плещущей и зловеще булькающей водой.

– Постой, Соня, остановись на минутку.

Санни догнал ее. Она дрожала, от нее несло потом и страхом. Обняв ее, он почувствовал, как она проваливается в отчаяние. Откуда ему было знать, что ее тянет к тому, кто так страшил, от кого она убегала, тянет, и она жаждет оказаться с ним рядом, чтобы страх отпустил. Страх пребывал чуть поодаль, в осознании опасности, неотступной, потому что ее, Соню, еще не полностью поглотило. Страх уйдет только когда ее изничтожит всецело.

Она высвободилась.

– Мы окончательно заблудились, – сказал он.

На улице ни души. Наступила ночь. Свет сочился сквозь красные портьеры. Санни постучал в стекло, окно распахнулось, и из интерьера в бархатных красных обоях выглянул сеньор с козлиной бородкой, кентавр в шелковом золотистом халате от Мариано Фортуни. За спиной у него гремела крещендо опера. И он смотрел на них так, будто они из какой-то пьесы, и они смотрели на него так, будто он персонаж спектакля.

Соня, а за ней бегом Санни, сорвалась с места в скользкий от водорослей проход, куда указал мужчина в золотистом халате, и они вышли наконец к безлюдной остановке, и вапоретто как раз подходил, сверкая своими огнями, которые, отражаясь, делали его похожим на морскую сороконожку, истово и потешно скользящую по черной воде.

* * *

– Ты точно сошла с ума! Я-то думал, мы решили больше не ссориться. Но ты на меня напала! – воскликнул Санни, когда они благополучно взобрались на чердак и захлопнули за собой дверь.

– Я не нападала.

– Ты сделала нас посмешищем! На публике! Устроила сцену! Схватила меня за волосы! – Нет ничего позорней для смуглокожих, чем разыграть примитивную мелодраму. – Знаешь, я едва тебя не ударил. Это меня пугает. Я еле сдержался.

– Я испугалась.

– Да почему?!

Почему? Санни пренебрег тем, чтобы сделать ей предложение, вот почему. За ними гонится гончий пес, воплощение тьмы, вот почему. Илан написал эту собаку еще до того, как она явилась перед ними на пляже, и теперь они попались в ловушку Илана. Соня пыталась забыть Илана, но, как убийцу тянет на место его преступления, так и жертва не в силах отвязаться от своей смерти. Ей, жертве, приходится снова и снова повторять, почему ее порешили.

– Помнишь, – спросила она, – как на Гоа я проснулась и сказала, что меня убили?

– Нет, – ответил Санни.

– А помнишь, как за нами гнался тот странный пес, что вышел из океана?

– Это да. – И пса Санни действительно помнил.

– Там в музее висит картина, на которой я и в точности тот самый пес, который пристал к нам и исчез в песке. Это подсказка, что я не свободна от прошлого в своей новой жизни.

– Такого не может быть.

– Да, не может, но это так! В том-то и фокус.

– Но ты же говорила, что в Нью-Йорке была одна!

– Я говорила, что одинока. Илан выжил меня. Вытеснил.

– Как это вытеснил? Откуда?

– Из меня самой. Не оставил ни крошки. Его требования вытеснили меня, его ярость вытеснила меня, его счастье вытеснило меня, его любовь вытеснила меня, его безумие вытеснило меня, его постоянные разговоры о себе, его жестокость и насилие – все это выжило меня вон. Я стала призраком. Нет хуже одиночества, чем у призрака.

– Ты виделась с ним после Нью-Йорка? – спросил Санни только потому, что венецианская ночь так черна: ни светофора, ни звука, кроме горестного, желудочного клокотания немолчных чаек.

– Нет. Но тьма не покинула меня. Она следует за мной. Наблюдает за мной. Ждет меня. Она думает, я принадлежу ей. Она намерена завершить этот сюжет.

Они лежали рядом, но Санни не стал ее обнимать. Соня продолжила:

– Та же собака, что таскалась за нами по пляжу, проявилась также на фотографии у нас в «Облачном коттедже», где мы раньше ее не замечали. Те же глаза в лесу за Маминым домом.

– Соня, это какая-то дичь.

Она знала, что дичь, но Санни, наивный, не сможет уразуметь, как тьма преследует человека сквозь века, сквозь пространства. Объяснить это невозможно, и раз все считают, что ты чокнулась, тьма набирает силу.

– Я одолжила Илану божка, амулет моего деда, –