Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

class="p1">– Здесь это стоит целое состояние, но в наших краях это еда бедняков, – сказал Санни. – Разве нет? Разваренный рис и чуточка овощей.

Официант не ответил. Он вернулся к разговору по-итальянски с другими официантами, стараясь не перехватить ищущий взгляд Санни. Он сосредоточился на Италии, на белых. Не хотелось ему от Санни снисходительной, на десять минут, дружбы. Не будьте тремя южноазиатами. Не будьте двумя южноазиатами, один в курте, как ни притягателен ее горчичный окрас. Не будьте бедолагой, который идет обняться с другим бедолагой.

Официант обходил их взглядом до конца ужина, но Санни снова громко, в надежде, что его услышат, спросил Соню:

– Почему здесь нет ни одного шри-ланкийского ресторана? Почему бы не попробовать плов с креветками? Потому что предлагать в городе, не говоря уже о космополитичном морском порте, только одну кухню – это как-то по-фашистски, не так ли?

На что Соня сказала:

– Но в Италии я хочу итальянской еды.

На площади Сан-Барнаба, остановившись у катера, с которого продавались овощи, они увидели разные виды радиккьо: розовый, красный, круглый, тонкий, в крапинку, полосатый, кудрявый. «Этот из Кьоджи, – сказал продавец, – а тот из Тревизо». Соне мельком вспомнился Папа, у которого пропал аппетит. Победил ли он свой хеликобактериоз?

– Знаешь, какая страна принимает больше всего беженцев?

Соня вспылила.

– Санни, разве ты не видишь, какой раскосяк между нашей радостью и твоими стенаниями?

Он, решила она, с того так раскипятился, и на Италию тоже, чтобы не сфокусироваться на ней, Соне, чтобы не допустить в себе нежности к ней и в тот миг, когда свет так чист над набережной Дзаттере, не подарить ей стеклянное колечко. Но если перед миром задача сохранить жизнелюбие, то есть щедрость и теплоту, опираясь на то, что Италия существует на деле, важно, чтобы Италия оставалась нетронутой и незамутненной. Если веришь в ее красоту, спасешься. Если, может, когда-нибудь Италию вдруг постигнет беда, эта вера в нее, которую разделяют и пришлые, спасет и ее тоже, потому что мы становимся лучше, когда нас любят, когда мы верим, что знаем, кто мы такие, и когда люди говорят нам, что знают, кто мы, и относятся к нам с участием.

– Ты занесся и ведешь себя свысока, – сказала Соня.

– Как это?

– Играя роль заступника, ты сигналишь, что считаешь себя выше других. А ведь, если посмотреть, в странах Африки или в Бангладеш индийцев хорошими не считают. Считают империалистами.

– Разве дело в сравнении?

– Ты же не выступал против расизма в Индии, пока мы ездили по Гоа, – сказала она. – В Индии тоже все благоволят европейцам и американцам. А о нигерийцах и израильтянах экскурсоводы говорят ужасные вещи.

Санни мрачно отвел глаза, и какое-то время они молчали. Санни решил, что Соня права, но, укротив свое кипячение, сник. Может, он потому так зациклился на тех африканцах с сумками, что никак не в силах смириться с непомерным очарованием Италии?

А потом им случилось сесть и выпить «Пионы», белого сухого вина из итальянского озерного региона, перед тем обойдя ряд улыбчивых, совсем не свирепых каменных львов с девичьими локонами. Один из них, IV века до нашей эры, привезен из Афин. Рядом папский трон, сделанный из надгробия с арабской надписью, захваченного во время крестовых походов. Санни переживал две истории: кровавую и прекрасную. Грибное ризотто, по поводу которого он выступал, оказалось настолько же простым, насколько и идеальным.

– Ты права, Соня, – согласился он. Его ноги вытянулись под столом и переплелись с Сониными. – Ты видишь историю за спиной у истории. Ты умная, меня это усмиряет. Мне не страшно в тени твоего ума.

Но когда Санни стал целовать ее в комнате над пиццерией, Соня ответила ему лишь вполсилы, не разобравшись еще, в какую сторону сдвинулось настроение, и, подставляя губы, гневным глазом опаливала его глаз, в миллиметрах от своего собственного, словно говоря: «Теперь-то ты счастлив, но я-то еще в несчастье, к которому ты мня подпихнул!» А когда в постели он к ней потянулся, окончательно решила, что злится, и отвернулась.

– Разве не стоит поскорее заняться сексом, чтобы преодолеть разлад?

Она не повернулась к нему податливо, пластичная, словно рыба, не подставилась, пусть попробует сначала одну сторону, потом другую. Не стала затаиваться и внезапно, словно кальмар, впиваться влажным ртом ему в шею. Не обхватила длинными обезьяньими лапами, не уселась ему на грудь.

– Нет, – сказала она. – Я могу тебя пнуть.

– Несильный пинок – это ничего.

– Он не будет несильным. Погоди, я охолону. – И совсем немного спустя продолжила: – Нет. Я просто не могу. Мне не до секса. У меня в мыслях сплошные беженцы, опустошенные континенты, Холокост, Муссолини – и моя собственная ярость из-за того, что мы уедем, не испытав счастья в этом сказочном месте. Всего на несколько дней я хотела напрочь забыть, что я – житель третьего мира и обязана принимать к сердцу заботы всех жителей третьего мира.

– Никогда не смогу быть с женщиной, которая так говорит! – вспыхнул Санни.

– Тогда уходи!

Это заявление – или, может быть, бешенство на отказ в любви, – подстегнуло Санни. Он встал и вышел из комнаты на чердаке пиццерии, как был, в купленной в Лакхнау пижаме, до смешного тонкой для такой холодной погоды, но зато в чемодане она почти ничего не весила! Правда, он накинул пальто. Сбегая по лестнице, заметил, что пахнет Сониной зубной пастой «Ним».

«Ну и пусть», – подумала Соня.

Санни перебежал площадь Санта-Маргерита. Трепещущим привидением из Лакхнау взбежал на беломраморный мост неподалеку от площади Сан-Барнаба. Отражения горящих окон и фонарей наполняли ночную воду множеством призраков и помимо него. На верхней точке моста стоял и смотрел вдаль человек. Полная луна была цвета воска, и вода стояла высоко, плескалась о высокие деревянные створы, подъеденные внизу гнилью. Санни постоял, размышляя, повернуть назад или еще потянуть, пусть Соня забеспокоится, одумается и раскается.

Мужчина, что стоял на мосту, обернулся и сказал:

– Красиво, правда?

– Да.

Он был в джинсах, шерстяной шапке, куртке и в коричневых кожаных ботинках, а выглядел так, будто родом из той же части света, что Санни.

– Откуда ты?

– Из Индии, но живу в Нью-Йорке.

– Я по твоей пижаме понял, откуда ты. – И перешел на хинди: – Я из Барамуллы, что в Кашмире. А сейчас живу на Боденском озере, на границе Германии и Швейцарии. У меня магазин, бакалейная лавка.

Это, несмотря на испорченное настроение, разожгло любопытство Санни, заставило снова втянуться в проблемы мигрантов. Не странно ли, встретить кашмирца в полночь на