Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

черепичная крыша, посредством которой дом выдыхал дневной зной и набирался вечерней прохлады. Из чего следовало, что внутри слышно все, что происходит в любой из комнат, и в доме, сколь бы велик он ни был, тишины и уединения столько же, сколько в многоквартирном.

– Вкусные, – отозвалась Бабита. – Удивительно, как это выходит, что они такие хрустящие снаружи и нежные изнутри.

В воскресенье они снова пересекли реку Мандови и доехали почти до самого Квепема, чтобы навестить приятеля Ваньи, Умберто, в его «Доме с ракушками», названном так из-за двух огромных раковин по бокам парадного входа и великолепных ставен в виде устричных створок. «Дом с ракушками», вспомнила Бабита, упоминался в статье Сони про Гоа в журнале «Кала».

Умберто был итальянец и гей. Дружба с ним автоматически заставляла вдов Гоа чувствовать себя космополитками. Если он сопровождал одну вдову на мероприятие в культурный центр на холме Алтиньо, другая завидовала и звонила, чтобы попросить его о рецепте тирамису, и тогда еще одна из ревности спрашивала совета, в каком районе Рима остановиться ее племяннице – по эту сторону Тибра или по ту? Наряженный в накрахмаленную курту – переплетение нитей цвета красной кокосовой скорлупы, хаки под баньяном и пурпура морских чудищ, выуженных из глубин муссонным приливом и выброшенных на берег, – Умберто протянул Бабите кампари с содовой.

– Видите ли, – сказал он, – когда мне стукнуло пятьдесят шесть, у меня случился инсульт; это повлияло на мою сексуальную жизнь и, чего я меньше всего ожидал, оказалось подарком судьбы. Это освободило меня. Я объездил весь мир. Я слушал «Мадам Баттерфляй» на Великой китайской стене. Прокатился по Транссибирской магистрали, на почтовом пароходике обогнул все норвежские фьорды. За рулем проехался из Ирана в Афганистан, а затем в Индию. Я попал сюда и влюбился – в эти виды, в этих людей! Я купил Casa das Conchas у последнего потомка купца, чьи суда «Хуснара», «Палома» и «Нагини» курсировали между Гоа и Занзибаром. Дом был в плачевном состоянии, шаг за шагом я его понемногу восстановил.

Арабское влияние, проникшее через Занзибар, прослеживалось в звездчатом узоре деревянной резьбы.

– Умберто, должно быть, богат и независим, – судачила Бабита по дороге домой.

– Он единственный наследник. И пускай он разнузданно прожигал жизнь, но когда являлся домой, там все было чинно и благонравно, мать в миланском палаццо, служанка в фартучке следит за порядком. Умберто говорит, что когда-нибудь ему, возможно, придется покинуть Гоа ради матери, когда та одряхлеет.

– Как же так получилось, – возмутилась Бабита, – что вы все так прекрасно устроены? Почему я не живу в роскошном особняке на Гоа?

В ту ночь Бабита услышала сквозь кружево потолка, как Ванья бормочет: «Эта Бабита Бхатия! Даже если сожрет весь мир, все равно останется голодна!»

Бабита обиделась. Она взяла журнал с прикроватной тумбочки, и это оказался тот самый журнал «Кала» со статьей Сони про Гоа! Что ж такое, даже на Гоа Бабите не хватает Гоа.

Глава 47

Глупенький ее сын! Открытка, которую Санни отправил перед отъездом в свой итальянский отпуск, ждала Бабиту по возвращении в Дели. В ней говорилось, что он проведет десять дней в Венеции, но ни слова о Соне. Как он мог допустить, что Бабита ничего не прознает?

Бесславно вернувшаяся в сады Лоди, свершая там свой обычный круг между усыпальниц, внутрь которых она никогда не заглядывала из страха нарваться на наркоманов, летучих мышей или мастурбирующих подростков, чего всякий мог ожидать, Бабита подсчитывала в уме, долго ли ей выжидать, чтобы с максимальной пользой использовать наличную информацию, когда знакомая фигура мистера Кханны, бывшего начальника ее мужа, в приличном темпе вышагивавшего впереди нее, переключила ее на мысль, сколько же представителей их сословия принуждены были запачкаться в махинациях, чтобы отправить своих детей за границу, где те, ни в чем таком не участвуя, могли во весь голос и с самым праведным чувством распинаться о гибельности коррупции. Финансовая честность детей оплачена ценой, которую пришлось заплатить их родителям. В трудные времена это нормально, думать, что твой отпрыск – идиот, который ни с чем не справится, пока не уведет в сторону гордость за их наивную порядочность, не охватит желание разделить с ними их безоблачную жизнь в богатых странах, где в порядке вещей порицать коррупцию в странах третьего мира, игнорируя гигантскую коррупцию в странах первого мира, мира, перед которым мы все – муравьишки, бессильно пытающиеся охватить взглядом слона.

В старости рассчитывать на Санни Бабита не сможет. Дети, стоит им получить американское гражданство, сразу дают понять, что с их стороны родителям не следует надеяться на присмотр и попечение, как было принято в Индии в прежние времена. Почему? Потому что то были отсталые времена, и они в прошлом. Сейчас нечего ожидать, что твои дети поступятся чем-то в своей жизни, чтобы заботиться о дряхлых матерях и отцах. И кто поощрял в них такие взгляды? Кто отправил их за границу, где они сформировались такими жестокими и лицемерными?

Да их же родители! Их родители, которые вслух соглашались со своими детьми, но втайне – нет.

По дороге домой Бабита зашла за мясом в «Пигпо» и, словно в насмешку, по соседству в витрине «Книжного червя» увидела альбом «Прекрасная Италия». Она вошла и сражалась с книгой, пока не нашла главу о Венеции, где наткнулась на изображения тканей, созданных Мариано Фортуни[73]. Глядя на снимок моста Академии над каналом Гранде, представила себя, как она стоит на этом мосту, смотрит на лагуну в своем сари из шелка с рисунком-икатом: синева, утопающая в бирюзе! – как отлично он гармонировал бы с узором воды. Ах, вот уж точно, венецианцы оценили бы ее коллекцию сари!

Вспомнилась поездка в Скандинавию, где она получила не один комплимент по поводу умения стильно одеваться. Вернувшись в Дели, она никому не рассказывала о проявлениях расизма со стороны белых, только со стороны темнокожих, потому что следовала тайному принципу, который сама для себя выработала: если ты говоришь, что белые проявили к тебе расистского толка пренебрежение, ты унижаешь себя; если же говоришь, что тебя любят и принимают, ты себя возвышаешь. Быть счастливой в Европе, восхищаться Европой, чувствовать себя в Европе как дома, завести в Европе друзей – все это осознанный акт освобождения.

Она похвасталась продавцу, мистеру Сингху, который посматривал, какая книга ее заинтересовала:

– Мой сын сейчас в Италии.

– Почему же он не взял вас с собой? – спросил мистер Сингх.

– Он меня приглашал, но молодые люди должны