Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

в надежде увидеть снежного барса – и стать свидетелем довольства снежного барса тем, что он неотличим от окружающего пейзажа или, может, даже от себя самого, если только не зацепиться глазом за его нос, похожий на ежевику, – и чтобы этот дикий барс посмотрел сквозь походника и сделал его ничем.

Глава 44

Соня сидела за массивным тиковым столом деда в эзотерическом присутствии его картин, изображавших далекие Гималаи – порталы в мир, где человеческие заботы не значат совсем ничего. Люди могут любить высокие снежные горы, но горы людей не любят. И если любовь для гор мало что значит, то так же неинтересны им и наша ненависть, и наш страх. Быть ни любимым, ни ненавистным, осознать свою малость, сделаться несущественным – от этого, что и говорить, гора с плеч. Можно восстановить баланс, противостоя общему безразличию.

Сонина статья про Гоа получалась весомой, о смене старого порядка на новый.

Она рассказала о женщинах, храбро отстаивающих свое прошлое. Она привела слова Ананда, врага пластиковых пакетов, о том, как высоки были до земельной реформы налоги с обычного человека. Упомянула про жестокость инквизиции на Гоа и высокий уровень современных самоубийств. Описала дорогу, проложенную сквозь мангровые заросли, по которой от шахт непрерывно катят самосвалы, опрокидывая красные горы на пришвартованные баржи, которые день и ночь перевозят руду на корабли, ожидающие отплытия в Китай. Машинное масло разливается по болотистым землям, душит рвущуюся наружу жизнь, но изредка от воды доносится еще аромат дынь, и чудится в нем воспоминание о былом.

И совсем с другим чувством описывала она прорезной через перья кокосовых пальм свет, сопоставляла помпезные портреты бородатых вице-королей в черных дублетах с великолепием вековых дождевых деревьев, усыпанных розовыми цветами-помпонами. Такой силы она испытывала привязанность к этому месту, что у нее всю кожу покалывало, как бывает при чтении невыносимо любимой книги, подводя к грани – грани чего? Она осознавала, что пытается написать картину словами. Воспоминания – красное золото, сине-зеленая морская волна, свадебный розовый – ощущались как рокот.

Соня подняла взгляд и, остановив его на висевшей над письменным столом фотографии, на которой мать и тетя Мехер пьют чай в присутствии чайника «Розенталь», впервые различила в темноте между кедрами контур животного, которого никогда раньше не замечала, – согбенного, как гиена, тощего, черного на черном, с глазами, посверкивающими из мрака, как светлячки в джунглях.

Она позвала Маму, и та сказала:

– Вот ведь странно, я тоже не обращала внимания. Определенно, в лесу пряталось какое-то существо. Отец часто говорил, что чувствует, будто за ним следят, и в долгие походы никогда не выходил в одиночку. Говорил, что, когда выслеживал неуловимого снежного барса, было чувство, что барс крадется за ним. А когда жители деревни рассказали ему, что йети спустился на зимовку с высокого перевала, и отец пошел его отыскать, тоже чудилось, что человек-обезьяна идет за ним по пятам.

Глаза с фотографии показались чем-то знакомы. Может, то были глаза предка дикого багарбила, сводного брата Бабаяги, который, приходя из леса, устраивал кошачий концерт, и никто не знал, когда он явится снова, это было частью программы, показать обитателям дома, двум женщинам и одному рахитичному Мулчанду, кто тут на самом деле хозяин. Заслышав его, Бабаяга, неуемная погубительница мышей, птиц и змей, покорно припадала к земле.

А может, то были глаза какого-то прародителя кряжистых горных мастифов, что, вывалив подтекающий пенис, с шутовской ухмылкой на морде таскались за женщинами, когда у тех менструация, и пытались оседлать женские ноги, а потом переключались с ухмылок на междоусобные свары. Именно эти мастифы трусили за Соней, когда она, купив курицу, возвращалась с рынка, рычали, норовили подобраться ближе. Мама, которой такая опасность была хорошо знакома, накладывала камней в Сонину кошелку на случай, если собак понадобится отпугнуть. К тому времени, как Соня добиралась до «Облачного коттеджа», боеприпас был исчерпан.

И еще Соне вспомнился гончий пес-призрак в песках Гоа, который избрал ее своей целью, скалился и вилял хвостом, видя ее и не видя, и не как Соню видя, а как добычу. Нет, такого просто не может быть. Никак он не мог перенестись сюда, в «Облачный коттедж». Она вспомнила присказку Илана: здравомыслящий человек сторонится истинной правды, избегает ее.

Соня поднялась на чердак, порылась там и в альбоме, завернутом в лисий мех ее деда, нашла свадебную фотографию Маминых деда и бабки. На снимке запечатлены длиннолицая тетка, танте Лили, и пьяный дядя, онкель Фриц, крепкая бабушка-ома, стройная молодая муттер и устрашающий фатер, весь в военных медалях.

Ей почудилось, это их глаза смотрят из мрака кедровых дебрей, глаза призраков, последовавших сюда, через моря и страны. Путешествие оказалось долгим; они только что прибыли.

Часть XI. Зуд

Глава 45

Пока дочь была в отъезде, навещала свою мать, Папа маялся от недовольства собой. Хотелось ему играть в жизни дочери роль поприглядней, внедриться неизгладимо, чтобы она не выходила из-под контроля и не покинула его, как жена. У него все зудело. И служба не приносила удовлетворения. По его предложению собрали команду экспертов – написать компьютерную программу обработки текста на хинди, но рекрутов, прошедших обучение, перехватила Кремниевая долина, и они смылись так быстро, что это было похоже на кровопускание.

Зуд не унимался, и Папа вступил в конфликт с внуком братьев Гупта по имени Атул, который, проделав обратный путь, вернулся, оснащенный дипломом Ратгерской школы бизнеса, потому что считал, что богатство ждет его в Индии. Он известил старейшин, что для выживания в современных условиях крайне важно, чтобы семейный бизнес был реорганизован в соответствии с международными стандартами управления. Участие в международном бизнесе означало принятие иного языка, нежели тот, что в ходу в большой индийской семье, где принято приспосабливаться к чудачествам, паломничествам, истерикам и проблемам с пищеварением каждого из участников. Все начинания клана Гупта требуют анализа и оптимизации, заявил внук, и те, что не приносят дохода, должны быть сброшены за борт. Атул Гупта отождествил Папу с помехой – он, дескать, проводник странных, разрозненных схем, замысленных как повод для туристической поездки. Атул Гупта распространил служебную записку, в которой высмеял предложение Папы о служебной командировке в Токио с целью выяснить, найдут ли рынок сбыта в Индии поющие японские унитазы.

Но то была не единственная причина вражды, которую внук испытывал к Папе. Наряду с идеей вторжения в международный бизнес Атул Гупта вернулся в Индию с узким