Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

видением родной страны, видением, которое пропагандировал профессор, чье назначение на недавно созданную кафедру индийских исследований было спонсировано группой индо-американских специалистов из Нью-Джерси. В Соединенных Штатах эта группа ратовала за права меньшинств и светское государство, терпимое к таким людям, как они сами, но в Индии они действовали как тягач движения за индуистское государство, потому что – ха-ха – там их семьи составляли большинство! Ну не умники ли индийцы? И когда Атул Гупта узнал от болтливого сослуживца, что 6 декабря 1992 года Папа с криком «Британцы победили!» выбросил сласти, которыми сотрудники угощались на радостях, что разрушена мечеть Бабри, он без стука ворвался в Папин кабинет и сразу пошел с обвинений:

– Неужели нельзя повесить на стену что-то из индийского искусства? Неужели совсем нет гордости тем, кто ты есть?

Папа сказал:

– Да висит у меня индийское искусство. Ты разве не видишь?

Папа украсил свой кабинет репродукциями миниатюр эпохи Моголов, изображающих отшельников и подвижников, без обозначения какой-то религии, и гравюрой императора Акбара I Великого, поклоняющегося Солнцу. В самом деле, почему бы мусульманскому владыке не считать Солнце святым и не приветствовать светило в своем ухоженном саду, подобно религиозным аскетам на ступенчатых храмах в Бенаресе или старой кошке с белым пятном на подбородке, ждущей согреться на туманной вершине горы после зябкой ночи в кедровом лесу?

На следующий день табличка, на которой Папа значился исполнительным директором, исчезла с его двери, и миниатюр на стенах кабинета тоже не стало; их место занял утомительно яркий плакат с пантеоном индуистских богов. И когда Папа пошел доложить своему начальнику о краже, этот кроткий рассеянный человек, который радостно захлопал в ладоши, услышав о японских унитазах, поющих подобно весенним дроздам, выглядел удрученным. Он сказал:

– У молодого поколения другой взгляд на вещи. Мой совет – начинать искать работу в другом месте, прежде чем…

– Прежде чем что?

– Сколько еще я смогу тебя защищать, я не знаю.

Неизвестно кто позвонил Папе и пригрозил:

– Уезжай в Пакистан, иначе твоя жена найдет твое тело.

На что Папа сказал:

– Ты бы знал, как обрадуется моя жена!

Но сам не знал, смеяться ему или плакать… или что еще почесать, чтобы унять зуд.

Дома он включил на полную громкость песню Нусрата Фатеха Али-Хана, долгую и восторженную молитву Аллаху – эта музыка забирает, только когда во всю мощь, – и хотя он поздравил себя с тем, что рядом нет жены, которая велела бы убавить звук, чтобы спасти уши соседской собаки, зуд только усилился.

Он поиграл желваками, стиснул зубы и вспомнил, как Санни проник в дом, не выказав почтения главе семейства, не испросив официального разрешения иметь честь ближе познакомиться с Соней, не выслушав дальнейших Папиных размышлений: «Видишь ли, Санни, красота – движущая сила Вселенной, так сказал Ибн Араби». Красота ведет к ревности. Ревность что, посильней? Папа так и не знал еще, что там миссис Шарма увидела со своей крыши, – но у него все зудело. Он позвонил Бабите Бхатии и сказал:

– Послушай, Соня страдает из-за последствий поведения твоего сына – да, по отношению к ней твой сын повел себя недостойно! – а теперь разгуливает себе как ни в чем ни бывало!

– Ты это о чем?

И Бабита, которая до того с вечерним ромом и газировкой «нимбу» слушала скрипку сверчка, засевшего в китайском апельсиновом деревце, узнала, что примирение с Санни, его выпады в сторону Сони, чтобы добиться этого примирения – Соня забрала у него дисприн! подвергла риску заражения его глаз в грязном океане! – очередное коварное двоедушие. Правда заключалась в том, что Соня, по факту, заняла в сердце Санни ее, Бабитино, место. Он смылся из дому в сиесту, чтобы повидать Соню. Миссис Шарма в неведении поднялась на крышу – хорошо еще, что не с маленькой дочкой! – и увидела… что?

* * *

Стол был накрыт в официальной столовой, и Чандубхай подал охлажденный луковый суп-пюре, состряпанный согласно «Книге по ведению домашнего хозяйства» авторства миссис Битон, утешительный и бледно-зеленый, самое то, чтобы унять зуд.

– Твой сын, мистер Санни Бхатия, ему лучше б определиться. Ты только взгляни, как это сказалось на Соне. Соседи плюют в нее.

– С Сони вины не снимай, она тоже хороша.

– В нашей стране у мужчин всегда преимущество. Преимущества привносят ответственность. Он живет в Нью-Йорке. Для него это отпуск, для Сони – жизнь.

– Что это мы едим? Райту[72]?

– Суп.

Чанду подал второе блюдо: лепешки-идли и самбар из чечевицы.

– Что, еще суп?

– Это самбар.

– Это опять суп.

– Это овощное рагу. Я не хочу, чтобы Соня маялась в ожидании.

– Ей незачем ждать, ровно так же, как Санни незачем принимать решение под давлением. Я не капризна в еде – дайте мне тост с сыром и салат – но не могу же я есть суп за супом!

– К тому времени, когда они встретятся в Италии, ему лучше определиться, так или иначе.

В Италии?! Бабита сделала героическое усилие, чтобы не выдать себя и притвориться, что все уже знает. Осмотрела вилку, будто подозревая, что та плохо вымыта.

– Я не намерена выдвигать ему ультиматум.

Папа заразил Бабиту своим зудом. Соня снова лишила ее покоя. Соня и Санни в Италии торчали у нее в голове. Европа там тоже торчала. И весь западный мир. Снова и снова. Она вспомнила Букингемский дворец и индийца, водилу автобуса: «Воры, воры! Чори, чори!» У нее что-то украли, отняли, и она хотела это вернуть. Что-то стряслось несправедливое по отношению к ней, и она хотела, чтобы оно – что там ни есть – было исправлено, и сейчас же, немедля.

Она достала банковские бумаги и убедилась в убывающей доходности своих инвестиций. Не по средствам ей снова слетать в Нью-Йорк. Это было безрассудство, поездка туда год назад. Куда важнее сейчас проконтролировать жизнь Санни. Она кляла деверей, Рави и Рану, и Ратти, своего покойного мужа: «Не стану тебя любить!»

Даже вырвало от горькой досады.

А потом Бабита открыла журнал «Кала» и увидела – Соню! Та любовно повествовала о Гоа, где они отдыхали с Санни. Описывала женщин, хрупких, как чайные чашки из Макао, изъясняющихся, как в старину, на литературном португальском, обретающихся в особняках, где из гостиной выходишь в сад с видом на дельту. Рассказывала о женском монастыре в пальмовых джунглях, опустевшем во время черной чумы. Когда-то там обитало больше сотни монахинь – знатных дам, вместе с рабами съехавшихся из португальских колоний. Дни тогда тянулись длинно, медлительно,