Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

сквозь лес, в недрах которого распускались цветы и листья, – а затем хлынул проливной дождь. Кедры стали цвета воронова крыла, запахло улитками и диким луком. Снег совсем растопило, и сквозь дом проносилось такое обилие облаков, что печально и весело было глядеть на те из них, что попались в рамы стараниями блаженного Зигфрида Барбье. Электричество отключилось, жестяная крыша грохотала, и поскольку водосточные трубы проржавели насквозь, дождь плотно взял дом в кольцо. Миллионы пиявок размахивали своими жадными до крови култышками, когда Мама и Соня отважились выйти наружу, а трава колыхалась в такт движению змей. Загнанная назад в дом, Мама отдала Соне тетрадку с последними переводами: «Я сделала открытие, о котором давно хотела тебе рассказать».

Пансион кишит идиотами. Прячусь от мисс Моффат, которой вчера вздумалось поучить меня рисовать – и хватило же наглости явиться ко мне в студию. Я, знаете ли, не разбираюсь в перспективе, а она научит меня, как правильно видеть. Я послал ее к черту. Анджоли сказала ей: «Не обижайтесь на моего мужа. Ему следовало родиться медведем». Я возразил: «Мне следовало родиться облаком».

Никогда не вернусь в Германию, хотя и не питаю иллюзий, что между этими двумя странами есть какая-то разница в том, что касается жестокости, насилия и обмана. Просто в Германии облаком стать трудней.

Целый месяц шел дождь, дни почти что не отличить от ночей. Пиявки пируют на мне. Монахи кровососов не убивают, а когда те нажрутся, перекладывают на листья и выносят на улицу.

Акварель, проводник света, воздуха и изменчивости, – та техника, которую я сейчас предпочитаю, потому что она близка здешним погодным условиям и моему духу – сообщает бумаге неподдельное внутреннее видение.

Годы и годы. Я не выдержал и заплакал. Устал. Слишком долго стараюсь. Я не совершенствуюсь, я иду вспять. Сегодня показалось внезапно, что я будто и не брал никогда кисть в руки.

Я не отступлю. Я продолжу. Мое упрямство удивляет меня. Оно существует само по себе, отдельно. Оно ничем не питается. Оно плевать на меня хотело.

ОНО здесь!

2 часа ночи, «Малое Облако», муссон 1958. —

Мою студию окутал туман, льет дождь, я едва видел бумагу. И себя-то не мог видеть. Так и сидел во мраке, когда окоченевшей рукой, помимо моей воли, стал двигать дух. Я почувствовал его хватку. Почувствовал, как он ведет мою кисть. После стольких лет сомнений в том, наступит ли – в повторяющихся, движущихся, отдающихся эхом образах, в видениях, выходящих за рамки моей жизни, – момент кульминации, мое терпение вознаграждено! Я вышел за пределы своего сознания, и нечто проникло в меня, нечто скрытое за иллюзией этой реальности.

Я опустил взгляд – тень, очерченная драгоценными камнями. Поднеся бумагу к лампе, я увидел, что бес безлик! Его вид – это переход от черноты к белому и переход от белого к черноте. Я рассмеялся. Я понял, что, кто бы то ни был, он надо мной смеялся; разгадка тайны в ее подтверждении. Мне был дарован спутник.

Я вышел на улицу, дождь перестал ненадолго, тучи разошлись, я поклонился луне. На мгновение из-за облаков луна сделалась лицом моего бесенка. Я назову его Бадал-Баба, Облачный отшельник. Я поместил своего шального проказника в тибетскую амулетницу, которая путешествует уже не одно столетие, ей ведомы причуды погоды и тайные горные тропы.

С вершин горы спустилась пантера, заглянула в окно. Зеленые глаза с красными прожилками. Она глянула сквозь меня, не задержавшись взглядом. Это на Бадала-Бабу она пришла посмотреть, на Бадала-Бабу, который может принять любой облик, в том числе и пантеры. К своему спутнику я обращаюсь по-разному: Мой Повелитель Облаков, Хранитель Гор, Король Пустошей, Спутник Проклятых, Багира-Баба, Бхут-Биби. Ибо Бадал-Баба, пусть и предстает иногда побирушкой, тщеславен и любит, когда ему льстят такими именованиями, как любит всякое божество, достойное звания божества.

– Но что это значит? – Соне сделалось страшновато. Дождь забарабанил сильней по жестяной крыше.

– Это значит, что Бадала-Бабу нарисовал твой дед, – сказала Мама.

– Я думала, какой-то лама подарил ему этот амулет во время его странствий.

– Это версия, которую рассказывала нам моя мать. Отец никогда ее не опровергал. Но, может, ему подарили амулетницу, пустой футляр. Может, монах предсказал появление Бадала-Бабы, пробормотал заклинание. В любом случае, те старые искатели специально напускали таинственность. Наводили туман, даже когда имелось совершенно обычное объяснение. А вот что-то необъяснимое, оно преподносилось как очевидность. Это злило Мехер, и меня тоже.

Соня еще не призналась в потере амулета. Солгала. Ей придется вернуться в Нью-Йорк, чтобы забрать его. Но как это сделать, если ей не дают визу? Вместо этого она собралась в Италию. Желая хоть чем-нибудь поделиться, Соня сказала Маме, что едет в Венецию, чтобы встретиться там с Санни. Притворилась обычной женщиной. Мама всмотрелась в дочь.

– Кто это Санни?

– Внук аллахабадского полковника, с которым Дададжи играл в шахматы. Я встретила его после похорон Дададжи. Потом, когда я была на Гоа, он тоже случайно там оказался, с другом.

Мама поморщилась и сказала:

– Ты можешь сделать неверный выбор, пока еще молода и не определились с тем, чего ждешь от жизни и от карьеры. Можешь угодить невольно в ловушку – только представь, что попала в культурный субстрат Аллахабада.

– А как насчет ловушки поуединенней? – уколола ее Соня.

– Есть вещи похуже, чем одиночество.

Одиночество может означать прочный покой. Оно может означать осознание счастья задним числом, когда вдруг восклицаешь, удивив самое себя, без всякой внешней причины: «А ведь мне хорошо!»

– Я и так в ловушке, – добавила Соня. – Я не могу вечно жить с Папой.

Мама смягчилась.

– Что ж, это правда, – сказала она, – пока молода, нужно попутешествовать, ведь путешествие может изменить ход жизни. И столько чудес увидишь!

– А тебе никогда не хотелось в Германию? – решилась спросить Соня.

– Нет. Отец был непреклонен в том, чтобы мы считали себя индийцами. Поехать туда было бы равносильно предательству.

– Он никогда не говорил об этом?

– Почти никогда. После его смерти мы нашли в ящике прикроватного столика нераспечатанное письмо. Оно было от дальнего родственника. Отец, видимо, знал, что там написано. Его мать умерла своей смертью. Родных братьев у него не было, а двоюродные и дяди мужского пола все были призваны в армию.

Мама посыпала солью пиявку, которая медленно к ним подползала, и вспомнила, как ее отец ходил в походы по Гарвалу и Кумаону на границе с Непалом и Тибетом