Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

по телефону, о бездомном чернокожем по имени Юджин, который спал на решетке метро возле отеля «Оттолайн» в Верхнем Ист-Сайде. В отеле приняли меры: открыв окно, выливали на Юджина, метя в голову, ведра грязной воды, чтобы отвадить его от этого места на тротуаре, которое он выбрал из-за тепла и относительного покоя. Он укладывался там между двумя декоративными растениями и представлял, что находится где-то еще. В приюте для бездомных Юджину не понравилось, слишком шумно, не выспишься. Он сам позвонил в «АП», попросил прислать репортера. Неделю спустя статья разошлась по свету, и Санни гордился ею больше, чем «Человеком с ногтями», но все-таки это была крошечная историйка на обочине той истории, которую он не знал, боялся ступить на нее, совершить промах.

И еще один сюжетец из местных Санни пустил в оборот, проведя ночь в круглосуточной прачечной самообслуживания в Джексон-Хайтс. Кто те люди, что приходят стирать белье посреди ночи? Свежеприбывшие, недавние иммигранты: служащие метро, уборщики больниц, парковщики, официанты, няни, водители такси, сиделки при умирающих и новорожденных. Те, кто работал весь день, работал весь день и всю ночь. Разбираясь с этим, Санни понял, что ему не хватает испанского. Да, он учил его в колледже, но тогда было непонятно зачем, и поскольку учил он его без цели, знания бесследно пропали. Он возобновил занятия по программе обучения для взрослых при университете «Новая школа», начав еще раз с азов.

¿Qué tal? ¿Cо́mo se llama? ¿Quién eres? Cuа́l es tu nombre?

Soy Sunny. Mi nombre es Sunny. Me llamo Sunny[69].

Самые первые слова нового языка заставляли переосмыслить, кто ты такой. ¿Quién eres? или ¿Cо́mo estа́s? В испанском два глагола со значением «быть». Ser или estar? Временно твое состояние или постоянно? ¿Dо́nde vives? ¿Cо́mo estа́ la noche?[70]

Me gustan las enchiladas y la Coca-Cola y el Cha Cha Cha[71]. И точно так же ты не говоришь правду, когда учишь язык, а говоришь, что можешь, используя те слова, что знаешь, и долгое время пребываешь в непритязательности детского сада, в сиянии вечного настоящего времени, так, как предписывает буддизм. Но разве прилично такое добросовестному журналисту?

Учителем испанского у Санни был уроженец Пуэрто-Наталеса. Он показал классу, где находится этот город на карте похожей на змею страны Чили: змеиный хвост в Атакаме, змеиная голова в плавучих антарктических льдах. Когда ЦРУ установило, рассказал он, что хунта Пиночета действует так же безжалостно, как гестапо, это объяснялось, по сути, тем, что там и вправду порой действовали гестаповцы: тех из них, кто сумел сбежать после падения Гитлера, по тайному сговору с ЦРУ привлекли для работы на военную диктатуру. Когда отец преподавателя бесследно пропал, дядя, живший в Бронксе, помог семье иммигрировать в Штаты. Преподаватель показал им фильм о военном перевороте, в котором звучала последняя речь Альенде перед тем, как он покончил с собой.

* * *

В очередную субботу, чреватую субботней хандрой, Санни отправился в кинотеатр «Кинофорум» и посмотрел там документальный фильм о Хемингуэе, в котором поразительным образом провозглашалось, что тот вовсе не бился на передовой, а был ранен, доставляя шоколад и сигареты солдатам. Утверждалось, что ковбойский – лаконичный до концентрированности – стиль писателя имеет началом его репортерскую службу в газете «Канзас-Сити стар», что журналистика питала его романы – или это романы питали его журналистику? Оказалось, что у Хемингуэя были властная мать и слабый отец, а сам он был бабник, скрытый гей, трансвестит, ненасытный убийца животных и алкоголик при паранойе. И чем известней он становился, тем трудней удавалось ему поддерживать созданный им самим и им же раздутый имидж американского военного репортера или белого охотника на крупную дичь в Африке. Самоубийства было не избежать. Если б он только смог снестись напрямую с мистиками и разобраться со своими противоречиями!

Санни задумался над тем, как это перекликается со словами, которые не раз повторял отец Сони («ступай прямиком к мистикам!»), и сподвигся написать эссе «Читая Хемингуэя в Аллахабаде, читая Хемингуэя в Джексон-Хайтс», в котором выразил свое язвительное отношение к большой прессе большой страны. Если страна велика и пресса влиятельна, прессе нужно чем-то кормиться. Если она прожорлива, захочет пожрать войну. Не без юмора он признался, что надеется стать журналистом-иммигрантом в тени гонзо-журнализма, никаких претензий на объективность, и выдвинул тезис о том, что секретная миссия журналистики США состоит в том, чтобы распространять по миру представление о том, каково это – быть американцем, а вовсе не в том, чтобы освещать события в остальном мире. Уничтожат ли нацию эти байки, слишком крутые, чтобы им соответствовать, как это случилось с Хемингуэем, а также весь остальной мир, которому не по средствам роскошь позволить американцам питать о себе столь экстравагантные представления? Ведь как только пресса начала возбужденно трубить о большой войне и сделала большую войну неизбежной, набежали миллионы человечков, мигрантов, мужчин, женщин и детей. Они приехали в Джексон-Хайтс с мечтой о Соединенных Штатах и с неизменной к ним ненавистью. Как они, своим чередом, разберутся с разнобоями и разладами?

И вот если бы Санни работал как журналист на западную прессу, разве не подавал бы он новости с точки зрения, противоположной его собственной? Тут, возможно, фундаментальный прокол заключался бы в том, что темнокожего отправляют в мир темнокожих с тем, чтобы он рассказывал белому миру о темнокожем, причем делал это так, как будто он сам белый, исповедующий веру в главенство белого мира, и тогда, вследствие ведущей роли западных новостных агентств, он рассказывает также и темнокожему миру о нем самом (перевернутом с ног на голову), находясь в нем же. Темнокожий мир изо всех сил рвется получить доступ к этой информации (будучи убежден том, что достоверность обеспечена западными стандартами проверки фактов), и если его представители знают английский (который выучили перевернутым, не той стороной вверх), то могли бы сообразить, в какой степени их держат в узде. Так что журналист вроде Санни, осуществляя это акробатическое служение, в конце концов терял всякое представление о том, кто он такой, точно так же как и читатели его понятия не имели, кто они тут такие.

Он решился представить это эссе на конкурс, проводимый писательским ПЕН-клубом. По условиям конкурса, писатель в возрасте до тридцати пяти лет, проявивший способности к изложению глобальной проблемы, получал грант на исследовательскую поездку и право опубликоваться в журнале. И так случилось, что именно в это время – после того как