Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

он совершил то, что казалось ему актом нелояльности по отношению к стране, которая его приняла, и к агентству «АП», которое спонсировало его проживание, – в один самый обычный день пришло, до половины всунутое в почтовый ящик в вестибюле его дома, разрешение на получение грин-карты. Оно выпало на потертый линолеум и валялось там с россыпью меню мексиканской забегаловки, пока уборщик Марио не смел все скопом и чуть было не выбросил, но вовремя спохватился и сунул конверт обратно в почтовый ящик.

Санни же, вернувшись из супермаркета «Братья Патель» с тяжелым мешком риса басмати, чуть не забыл проверить почтовый ящик, но все-таки проверил, а потом, позабыв про мешок риса басмати, с конвертом помчался наверх. Он долго сидел у своего единственного окна с чудесным листком бумаги в руках, переживая сейсмический сдвиг в своей судьбе от тяжести к легкости, сопоставляя эту легкость бытия с весомостью происшедшего, чеша в затылке, как бывает, когда человек просто не знает, что чувствовать, что думать и как себя вести – к примеру, при обрезании, при потере девственности и при обряде посвящения, который и поминки, и праздник одновременно.

Он предвидел, что впредь ни одна схватка не покажется ему столь же важной и стоящей, как эта. Грин-карта вела к получению гражданства, когда он заживет на еще большем, безопасном расстоянии от настоящей жизни и жизнь никогда уже не станет вполне реальной. Даже смерть матери – явилась кощунственная мысль – не будет теперь так ужасна, поскольку случится в отдалении. Счастливое гражданство будет стоять между ним и ее смертью. Так ли чувствуют себя состоятельные американцы, возможно, даже не сознавая того? Что смерть для них и не смерть, в отличие от других, ибо жизнь их сказочна и роскошна?

Санни, легче пера благодаря своей грин-карте, мог поступить так, как ему заблагорассудится. И что же он сделал? Пошел в Центральный парк, где сел на скамейку рядом с мужчиной, который представился приезжим из Кейптауна, представителем коллектива мусорщиков. Прибыл на конференцию Организации Объединенных Наций по утилизации отходов и остановился у друга. Чтобы испытать свои эмоции на незнакомце, Санни упомянул, что только что получил известие о том, что его грин-карта пошла в обработку. Мусорщик сказал: «Вы журналист, не так ли? Если вы смените гражданство, вы перестанете понимать большую часть человечества, ту, собственно, сторону, чьим голосом вам следует выступать».

Свежая зеленая почка свалилась Санни на голову. Санни встал и пошел дальше. Остановился перекусить хот-догом (подобающий способ отпраздновать, что стал американцем) и решил пока что не извещать Бабиту, потому что грин-карта – это ее триумф. Она пестовала эту идею еще до его рождения. Однако свой грандиозный триумф и план переехать в Штаты она преподнесет как ход вынужденный: «Как я могу покинуть свою страну? Но я должна – ради своего сына». Точно так же сам Санни спасал бы свое достоинство, выставляя оправданием Уллу, если б Улла еще была. «Я бы вернулся в Индию, если бы не встретил Уллу. И вот теперь, вопреки собственному желанию, я здесь».

Соне тоже он не сказал. Он оставил эту новость себе, для себя. Дверь только-только приотворилась, скрипя; если начнут протискиваться другие, Вини-Пуни-Бабита-Соня, разве она не захлопнется? Не будьте двумя индийцами, не будьте тремя индийцами, не будьте четырьмя, десятью, пятьюдесятью, миллионом, миллиардом. Он не поделился с соседями, которые, возможно, живут без документов, ждут и, кто знает, дождутся ли. Не поделился с американцами, родившимся в США, что теперь он один из них, опасаясь, что они будут справедливо разочарованы. «Мы все иммигранты, если только нас не привезли сюда насильно, если только мы не коренные индейцы», – не позабудут они сказать, но разве могут они не испытывать страха перед неконтролируемым приростом?

Соня написала – не из дома, а из интернет-центра: «Санни, мы должны действовать быстро – я думаю, каждый сделает все возможное, чтобы нам не быть вместе. Так оно и бывает. Весь мир вне себя, что двое могут быть счастливы, вот все и нападают при первых признаках радости. Стараются разрушить любовь, пока еще можно».

Санни признал справедливость этого утверждения. Людям хочется, чтобы друзья оставались теми же, какими были всегда, а сын – тем же сыном, каким был с рождения. Люди боятся, что любовь – это уничтожение чего-то с тем, чтобы превратить его в нечто другое. Они рассчитывают, что те, у кого нет любви, скрасят их собственное существование, сделают их собственное одиночество менее одиноким, их собственную любовь – ярче, их собственную удачу – эффектней.

«Пожалуйста, дай мне знать, – писала Соня, – если эта любовь обернется для меня плохо, я не хочу сделаться прилипчивой ведьмой».

«Не обернется, – ответил ей Санни в очередную субботнюю хандру, – и если не выгорит получить визу в Штаты, давай встретимся где-то еще».

«Портофино?» – легкомысленно предложила Соня, угадывая двойственность его чувств, интуича воздушную легкость, присущую тем, у кого стало меньше проблем с визой.

«Почему Портофино?»

«Туда ездят кинозвезды».

Он почуял некий сарказм.

«Не хочу я туда, где звезды. Может, Венеция? Там, наверное, тоже полно народу, – написал он Соне, – но хотелось бы повидать то, что приманивает других туристов».

Читая Хемингуэя, он присматривался к тому, как ведут себя за границей американцы, – в том же духе, как предыдущее поколение индийцев изучало зарубежные повадки британцев. Потом принялся за Генри Джеймса. Старая цивилизация, Европа, обольстила честных американцев, обманула, лишила невинности. Циничный Старый свет забавлялся свеженьким Новым. Европейцы полюбили ковбоев, американцы пленялись аристократами. Романтические отношения развивались, и в достаточной мере азартно, чтобы не искать пугающих приключений в странах третьего мира. Где в этой истории место таким пришельцам, как Санни? Вскоре, с американским паспортом, он сможет свободно разъезжать и по Европе, и по США. Станет ли и он зеркалом устремлений Европы? Добьется ли того уровня европейской жизни, который ему, индийцу, никогда не светил, но индийцу с американским паспортом достижим?

Санни запер свой волшебный документ в чемодан и ходил с хмурым лицом, чтобы не раздражать других искателей счастья. А Марио, уборщику, который помогал ему с домашними заданиями по испанскому и, как он знал, в Штатах был нелегально, безо всякой другой причины сунул солидные чаевые.

Глава 43

Надежда на Италию светилась, как сочная слива, и наливалась спелостью. Слишком огромное счастье, чтобы им хвастаться, безопасней проявлять осмотрительность. Соня решила навестить мать и закончить статью о Гоа для «Кала» в заземляющем неуюте «Облачного коттеджа». В горах моросило, ветер ярился, прорываясь