Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

со стигматами. Раны распятого Христа время от времени кровоточили, но в целом то была мирная картина на деревянной доске, поврежденной термитами, пожиравшими также алтарь в облупившейся позолоте, внутри которого экстатически верещали летучие мыши. Из-под крыши теплый помет голубей падал манной небесной на раскрытую книгу прошений по-английски и на конкани: «Дорогой Иисус, я прошу только об одном. Чтобы моя семья и я сам всегда были счастливы».

Они поднялись к собору Богоматери на горе, чтобы полюбоваться закатом солнца над дельтой. Много народу романтично фотографировалось. Санни все-таки пожалел, что не захватил фотоаппарат.

В Панаджи, столице Гоа, они зашли в любимый туристами ресторанчик на улице 31 января, сели там на балконе под фонариком, покачивающимся на морском ветерке. Санни под столом стиснул Сонины ноги между своими и окликнул ее: «Эй!»

– Что?

– Мне так хорошо с тобой!

А вернувшись на веранду, где бездомная собака, вся в золе и опавших листьях, пронеслась мимо под обеденный стол, чтобы еще разок слизнуть воспоминание о котлете из скумбрии, Соня села записать свои впечатления, и Санни тоже.

– Как это вышло, что мы оба пишем? – удивилась Соня.

Санни сказал:

– Я начал вести дневник, чтобы тренировать глаз на тот случай, если то, что увижу, будет отличаться от новостей. Решил: если просто описывать сложные ситуации, смысл проявится сам.

– А как же статья про порт Васко, которую ты хотел написать? Никто про нашу встречу не знает, иначе я могла бы расспросить подругу моей матери Ферузу, у нее есть коллега, который открыл в Васко клинику по борьбе со СПИДом.

– Я понял, что это нахальство, пытаться в несколько дней поднять такую тему.

Статью про порт Васко – о мужчинах, которые странствуют по миру на кораблях, и о женщинах, которых со всей Индии свозят туда содержательницы притонов, – не свести только к этому. Надо еще старания приложить, чтобы проникнуться судьбами, которые стоят за статистикой, заглянуть в сотни сообществ, нарыть то внутреннее, что кроется за внешним. И вряд ли он сможет на глазах у Сони вести себя этаким американцем: прилететь на задание, которое скорее отпуск, полным впечатлений вернуться в Нью-Йорк, и там в тапас-ресторане в Уэст-Виллидж распушить перья перед собравшимися. Соня сразу поймет, что Санни просто попользовался девушками, жертвами торговли людьми, и моряками, которые в трудах проводят безотрадные годы, для которых океан – это пустыня.

– А как насчет тебя, ты делаешь наброски для своей журнальной статьи? – спросил он.

– Похоже, я втайне пытаюсь снова засесть за писательство.

– А почему ты бросила?

– Потому что, когда я была в Штатах, я писала то, что хотелось читать тамошним. Такие миленькие штучки, которые никак не соотносились с моей жизнью, когда та завела меня в полную тьму.

– Так почему ты не стала писать что-то мрачное и правдивое?

– Тьма сильнее, чем я. Когда плохое глотает тебя, ты не можешь отличить хорошее от плохого.

Сможет ли Соня, просто записывая то, чему стала свидетелем, перестроить свое зрение так, чтобы перемонтировать мозг?

– Что именно плохое?

– Я потом тебе как-нибудь расскажу, – сказала Соня.

В этот миг темнота с одиночеством обретались где-то вовсе от них далеко. Они продолжали писать, каждый свое. Время от времени взглядывали на шум шлепнувшегося с кокосовой пальмы ореха или чтобы проследить, как опадают с неба, вращаясь, спаривающиеся бабочки. Когда сгустились сумерки, отложили свои блокноты, откинулись на спинки просторных плантаторских кресел. Соня сказала, словно разговор и не прерывался:

– В конце концов, в Нью-Йорке я настолько погрязла в себе, что не могла глядеться в зеркало; смотрела на себя так, как смотрит животное. И на других людей смотрела из далекого далека, будто их на деле не существует.

Со своего места Санни видел только Сонины ноги, которые она вытянула перед собой, нестесненность двух ног, десяти растопыренных пальцев. Он сказал:

– Не представляю себе нас с тобой простыми людьми. Какие же мы простые? Мы прожили разные жизни в разных местах.

– А ты ищешь простых? – спросила Соня.

Санни увидел, что теперь обе ее руки вытянуты перед ней, десять вольно растопыренных пальцев.

– Нет, я простых не ищу, – сказал он.

– Но ведь здесь мы простые.

– Да, здесь простые.

Они отправились на пляж в Ароссиме.

– Когда плаваешь после долгого перерыва, нет ничего ближе к ощущению счастья, – сказала Соня.

– Но, Соня, это так странно! В свое первое утро на Гоа я подумал точно этими же словами!

На ней был бирюзово-зеленый купальник, оставшийся после похода с Иланом по магазинам в Нью-Йорке, в порядке подготовки для Портофино, куда ездят кинозвезды. Старомодный, в том стиле, который предпочитала мать Илана, с рюшами на груди, с завязкой на шее, с оборками на трусиках до пупка. Они взлетали на гребень волны и там могли увидеть друг друга, распластанных по прозрачной воде, а потом соскальзывающих в шипящую пену. Притворялись осьминогами с щупальцами, которыми опутывали друг друга. Изображали рыбьи поцелуи на голых животах под водой. Приделывали усы из водорослей.

А когда вернулись в дом среди рисовых полей, Санни сделал признание:

– Ты знаешь, что по утрам, когда ты встаешь с постели и просишь меня отвернуться, ну, я отворачиваюсь, конечно, но все равно вижу тебя…

– Как? Разве ты не отводишь взгляд?

– Отвожу, но как раз на зеркало гардероба… в первый раз это вышло случайно…

– Ох!

– И это зрелище стоит больше, чем все люстры Бельгии…

– Oх!

– …чем весь каррарский мрамор, португальская черепица, крышки от супниц из Макао, ноготь святого Франциска Ксаверия, панцири черепах, которым сто пятьдесят лет, «Крылья ангела», три урожая риса в год, бестолковщина освобождения…

– А стоит ли океана?

Он сделал вид, что раздумывает.

И той ночью, на скрипучей кровати:

– Стоит и океана.

Заниматься любовью они стали свободней, экспериментировали, так и этак. Радовали себя, доставляли радость друг другу, голоса их сливались.

– Я тебя совсем не вижу. Что это за штуковина?

– Это мой локоть.

– Локоть?! Как он сюда попал?

Кровать тряслась и скрипела, как дерево на штормовом ветру.

– Может, нам перебраться на пол?

– Да здесь некому слушать.

Клейтон стоял под окном и мастурбировал в темноте, невзирая на полчища комаров. А до того он подсматривал, как Соня принимает ванну, в дырку в стене, про которую знал только он. Так мальчиком он подсматривал за пышной красавицей Бертой Борда д'Агуа, которая прельстила похожего на кролика австралийца, и семейство укатило в Австралию.

Слова вырвались сами собой:

– Я очень счастлива.

– Я тоже.

– Нам стоит держаться вместе.

– И не усложнять.

– Да, даешь простоту!

В общем, непонятно,