Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

смотрителю, Клейтону, что мы женаты, потому что доктор Менезес предупредил меня: католики на Гоа консервативны, непристойное поведение туристов их оскорбляет. Так что теперь Клейтон думает, что муж у меня ужасный, раз я так всерьез опасалась, что он может не появиться.

Клейтон вышел из кухни в заляпанных бежевых шортах из махры и такой же рубашке. В руках он держал сетчатый пакет с почернелой гроздью бананчиков. На хинди и по-английски он говорил плохо, его родным языком был конкани, но он отложил бананы и указал на выложенный плиткой в лилиях пол:

– Португалия, – сообщил он. – Вверх тормашками обезьяна, поедающая плоды хлебного дерева, – он махнул на резные ножки стола. – Каррара, – на столешницу. – Бельгия, – на люстру и зеркала. – Подставка для шляп и зонтиков, – два огромных панциря морской черепахи: ей сто пятьдесят лет.

Через стеклянные двери они попали в длинную галерею с рядом резных столиков по центру, густо заставленных безделушками, статуэтками, вазами, манильскими веерами, пепельницами со смешными фразочками, резными кокосовыми орехами с Сейшел, открытками с собором Парижской Богоматери, статуей Свободы, Биг-Беном.

Клейтон подвел их к фисташково-зеленому холодильнику производства хайдарабадской компании «Аллвин», работающему на керосине, и немецкому автомату для приготовления содовой. «Франция», – сказал он, указав на сервиз из розового фарфора, и «Макао», – на другой сервиз, китайский, с ивами и пагодами. Крышки от супниц придавливали, чтобы не разлетались, стопки старых журналов, лежавших где только можно. «Португальские сундуки», – те стояли вдоль стен на резных львиных лапах, пряча в себе постельное белье и скатерти, вышитые вдовами, старыми девами и монахинями.

Они прошли в холостяцкие апартаменты в передней части дома, где над кроватью с кружевным балдахином висели остановившиеся часы. Вместо цифр там стояли буквы, которые, если сложить их вместе, гласили: «Моя Милая Мама», а в центре – «Эрнестина». Их провели в часовню, где алтарь скособочило и Мария баюкала Христа, цветущего кровавыми розами.

– Германия, – Клейтон ткнул в подгнившее пианино в бальном зале, стены которого были выкрашены под мрамор, и слегка покружился в вальсе, чтобы показать, как это могло быть, когда в дом съезжались приличные семьи со всего Гоа – семьи, славные скандалами и амбициями, обедневшие после того, как состояния разошлись на выпивку, азартные игры и длительное пребывание в Европе, сделавшее их непоседливыми и непригодными к изоляции в семейных особняках, к присмотру за рисовыми полями и сбором кокосов.

– Стреляем, банг-банг! – выкрикнул Клейтон так, что Соня и Санни подпрыгнули.

Клейтон расхохотался в голос и указал на два отверстия сбоку от ставен, в которые можно вставить дуло и прицелиться в незваного гостя, а потом и на портрет темноволосого мужчины в военной форме и белых перчатках, которому принадлежало оружие. Его сыновья получили образование в Лиссабоне, и семейство гордилось тем, что один из них при Салазаре служил по дипломатической части в Рио-де-Жанейро, но независимо от того, как далеко заносила судьба того, кто путешествовал или пытался сбежать, хоронить их привозили домой. Из окна виднелся белый памятник на рисовом поле. «Семейные кости», – сказал Клейтон.

Видя в зеркалах свое отражение в окружении этих диковин, слыша свои шаги, от которых звенел фарфор, а хрусталь в люстрах, покачиваясь, разбрасывал радуги, они чувствовали, как и в них проникает чудесность этого места, будто они тоже составная часть этих раритетов и собравшей их здесь тщеты.

Соня ущипнула Санни, не глядя на него, и прорычала: «Аррр!» – пылко, чтобы совсем уж вконец избыть остатки тревоги и ожидания.

– Соня, – сказал он, – это из-за того, что я старался быть добрым к другим людям. Я беспокоился о Сатье. Я с сочувствием отнесся к проблеме пластиковых пакетов: что, если их съест корова или унесет в море и они задушат там какое-нибудь существо? Но теперь я понял, что нужно просто заботиться о себе, потому что я расстроил тебя, а ты – единственное, что важно на самом деле.

– Что ж, я тоже слишком добра, – вздохнула Соня. – Все мои проблемы – из-за того, что я сопереживала людям, которые потом съели меня живьем.

– Кто это тебя съел?

Соня не ответила.

За ужином они сидели по разным концам длинного узкого стола в длинной узкой столовой, освещенной тремя тусклыми люстрами и канделябрами, свечи в которых никли от жара. Один стоячий вентилятор охлаждал Санни с одного края стола, второй – Соню с другого. На китайском фарфоре им подали котлеты из скумбрии и сушеные креветки в рассоле. На фоне всей этой роскоши и впечатляющей старины, в присутствии напрягающего слух Клейтона, факт их столь скудного, поверхностного знакомства заставил Санни запаниковать. Он боялся, что вернутся назад официоз и застенчивость, от которых они вроде избавились. Как им исполнить роль мужа и роль жены? Где они будут спать? Как справятся с ритуалом укладывания в постель и принятия ванны? И еще он, как и в последнюю встречу, страшно мучился, о чем же им говорить.

Он мог бы, к примеру, справиться, как поживают Сонины родители. Но тогда Соне придется задать вопрос о Бабите – и одно только имя матери навлечет на них гнев божий. Подумал было расспросить про статью, которую, по словам Сони, она подрядилась написать, но тогда она спросит про Человека с ногтями. И никак нельзя поднять тему прошлого, пережитого, про прежние отношения, потому что вовсе он не хотел знать так много, как ему, на самом деле, хотелось знать, и если Соня задаст в ответ те же вопросы, придется признаться в том, что была Улла. Можно бы похвалить котлеты из скумбрии, но разве это не вызовет в памяти те рыбные котлеты, которые Бабита принесла на Каделл-роуд после похорон Дададжи? Воспользовавшись ими как маскировкой, чтоб умыкнуть Хансаму через заднюю дверь?

А Соня думала, может, спросить Санни о его жизни в Нью-Йорке? Но что, если он спросит, как ей самой там жилось? Любое упоминание об Илане погубит все разом. Или, может, справиться, как Бабита, но что, если тогда он спросит про Мамин побег в «Облачный коттедж»? В норме ведь каждый надеется отыскать партнера, который вырос в благополучной семье, и каждый мечтает выстроить отношения с особой цельной, здравомыслящей и не отягощенной печалями, а не с той, что кое-как выжила между предательств, раздоров и обид. А если спросить про его работу, придется сознаться в своей статье про кебаб – и это ли не опасная тема, ведь она ведет к Хансаме и Бабите!

Ящерицы гонялись одна за другой, выюркивая из-под тарелок с Макао, выцветших фотографий