Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

себя, которого отчаянно хотел забыть: ребенка, не имеющего понятия, кто его родители; мальчишки, не знающего ничего, кроме работы; взрослого, боящегося собственной свободы и цепляющегося за свои невольничьи цепи. Безобидный поначалу разговор вдруг превратился в попытку вывернуть меня наизнанку, в демонстрацию жестокости, и в такой беседе мне совершенно не хотелось участвовать.

– Каждый человек пытается спрятать те свои черты, которые находит постыдными, – тихо ответил я. – Не знаю, зачем вы говорите о таких вещах. Если вам угодно, чтобы я стоял и выслушивал все это, – я готов, из уважения к миссис Харпер. Но предпочел бы этого не делать.

При этих словах черты его лица чуть смягчились. Он поднял руку, словно возражая, и снова заговорил тоном, который, как мне представляется, сам он считал теплым:

– Это не имеет отношения к миссис Харпер. Позволь мне сказать…

– Не стоит беспокоиться.

– Я настаиваю. Хочу сказать – помягче, – что мы очень разные, и все же, на самом деле, несмотря на все твои кривляния, думаю, что мы не так уж сильно отличаемся…

– Ваши слова приводят меня в недоумение. Не думаю, что встречал человека, чей характер и принципы так сильно отличались бы от моих…

Он хлопнул ладонью по поручню с такой силой, что даже Оливер испуганно замер и прислушался.

– Ты дашь мне закончить?! Ты вообще можешь помолчать хотя бы минуту? Неудивительно, что единственное создание, которое к тебе прислушивается, это собака!

Нас окутала пелена молчания, холодного, как сам воздух вокруг нас, но едва это произошло, как Тёрлоу собрался с мыслями и продолжил свою речь:

– Должен тебе сказать, что мы с братом выросли в жалкой лачуге у ручейка на краю захолустного городка, о котором ты даже и не слыхал. Мать умерла, отец бросил нас, и росли мы у тети и дяди. Не думаю, чтобы старик сказал нам и десяток фраз, а выглядел он так, будто никак не может избавиться от воспоминаний о прошлой жизни, которую даже я представить себе не мог. Он уходил когда вздумается, возвращался, так и не сказав ни слова, и все понимали, что его нужно оставить в покое. Мы выполняли все распоряжения его жены, которые сводились к мелкому воровству и краже овощей с соседних ферм, а каждое воскресенье нас отправляли в город, чтобы у местной церкви выпрашивать у проходящих мимо семей гроши, которые они утаили, когда священник собирал пожертвования. Для этой женщины мы с братом были просто инструментами. У нас не было ничего своего, кроме друг друга.

Голос Тёрлоу обладал низкими вибрациями тромбона, играющего в маленькой комнате: звук охватывал собеседника и сотрясал палубу под его ногами не хуже морских волн. Он рассказывал поразительную историю о своем медленном взрослении на побегушках у тети, распоряжения которой постепенно становились все более опасными, и можно было уловить, как человеколюбие покидало этих двоих юношей усилиями всего лишь одной женщины, которая не видела в них ничего, помимо выгоды для себя. Воспоминания сильно растревожили его, и его лицо все больше краснело под тяжестью разговора.

– Но в последнее утро в том доме дядя грубыми толчками поднял нас с тюфяков – спали мы на полу – и приказал ждать его снаружи. Холод стоял такой же, как и сегодня. Я это очень хорошо помню. Он говорил долго, и было что-то пробирающее до костей в том, как размеренны были его слова, как легко он себя чувствовал в последних сумерках перед тем, как начнет подниматься солнце. Он сказал нам, что теперь мы стали мужчинами. Что теперь мы все будем работать вместе. И рассказал об одном парне, который нехорошо обошелся с дядей, оставив себе причитавшиеся ему деньги.

Мальчики последовали за дядей туда, где ручеек разливался шире, где густые леса накрывали их сверху, словно крышка котелок, удерживая утренний туман такой густоты, что даже собственных ног было почти не разглядеть. На берегу ручья стоял с удочкой мужчина не старше их дяди. Он настолько увлекся своим делом, что даже не заметил, как они подошли. Путь, которым повел их дядя, и угол, под которым они вышли из леса, убедили Тёрлоу, что дядя спланировал все заранее, когда уходил из дома в прошлый раз. С самого начала все было подготовлено.

Потом, по его словам, человек обернулся на звук их шагов за спиной. Туман словно в мгновение ока рассеялся, и они увидели, как из искры удивления в глазах мужчины разрастается пламя ужаса.

– Все происходило так странно, что даже страх отступил, – сказал Тёрлоу. – Меня удивил вид ножа в руке дяди: я и не знал, что у него есть оружие. Удивила скорость и жестокость, с которой он вонзил клинок по самую рукоятку, потому что обычно двигался со скоростью улитки. И я задумался, глядя, как рыбак падает на берег ручья, как дядя вспарывает ему бок и набивает его камнями, словно фаршированную рыбу, а потом сталкивает в воду, будто ненужную вещь… Не для этого ли дядя берег силы все эти дни? Для такого вот утра. Утра, когда он выходил из дома, чтобы убить человека и обобрать его до последней нитки. Трудно сказать, что причинило мне большую боль: ужасный вид мертвого тела или чувство, что нас с братом предали, взращивая именно для этого момента, обучая мелким неблаговидным поступкам, чтобы подготовить к этому большому преступлению. Мне это показалось предательством, которое я был не в силах вынести.

Прежде чем столкнуть труп в воду, дядя забрал удочку, несколько монет из кармана и даже наловленную рыбу.

– Он рассказал нам, что целая уйма людей должна ему деньги. Что с ним всю жизнь обходились несправедливо. И что он забирал только то, что ему причиталось, – монета за монетой, человек за человеком. И не имело значения, если среди них попадались незнакомцы.

Тёрлоу сказал, что ушел из дома в ту же ночь, прихватив дядин нож.

– Как будто это могло помешать ему в будущем. Больше я никому по-настоящему не верил, кроме моего брата. Мир для меня больше никогда не был прежним.

Тёрлоу достал из кармана жилета сигарету, зажег спичку, затянулся, и его лицо, изборожденное шрамами и порезами от бритья, янтарно-красными прыщами и глубокими оспинами, показалось мне опустошенным, невероятно усталым, словно дым, проникавший ему в легкие, впитал боль от его рассказа и унес ее в море.

– И в тебе я тоже вижу человека, который по-своему страдал, – продолжил он. – Твоя подозрительность ко всему, что происходит вокруг. Ты – слуга. Как и я. Присматриваешь за миссис Харпер и ее девчонкой и даже пассажирам третьего класса не доверяешь. Под маской благовоспитанности, под прикрытием тех манер, которые ты почерпнул из книжек, ты точно так же выживаешь, осторожно заглядываешь за угол, чтобы всегда быть