Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

– Какая глупость, – сказала она негритянке, которая раскладывала рядом постель для Уайатта. – Все эти белые поголовно спятили. Только еще сами этого не поняли.

Женщина даже не позаботилась ответить, но по-особенному взглянула на Джун, разглаживая скатанную постель. Чуть качнула головой в сторону, сжала губы и закатила глаза. Похоже, она понимала. Разумеется, она понимала! Как будто это Джун сглупила, не осознав раньше, какой ошибкой была вся эта экспедиция.

Над пустыней разнесся клич белого мужчины из другого фургона. Он просил всех собраться. Мужчина стоял, поставив ногу на спицу колеса фургона. Его плоское лицо, напоминавшее бульдожью морду, раскраснелось, а на рубашке выступили желтые пятна от пота. Рядом с ним быки и лошади жадно пили из водоема размером чуть больше лужи.

– Мы услышали зов, – сказал он, и все чернокожие каравана переглянулись, словно испустили общий стон, потому что интонация выдавала в ораторе безыскусного проповедника, повторявшего ужимки множества предшественников, да и, если подумать, какой еще человек мог бы потребовать их внимания после столь утомительного дня? – То, что нам предстоит совершить в ближайшие недели, войдет в историю, – продолжал он. – Мы избраны. И не позволяйте сомнениям разуверить вас в этом. Не позволяйте испытаниям подорвать ваше упорство…

Слюна с его губ стекала на подбородок. Он то размахивал шляпой во все стороны, то прижимал к груди и, наконец, швырнул ее на землю, когда того потребовала речь. Он говорил о реке, лежавшей впереди, о том, как благодать Божья снизойдет, словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака, и разрежет воду, позволив им перейти реку в безопасности. И все они родятся заново, очистятся, словно перешли воды самого Иордана.

Белые захлопали, даже некоторые негры присоединились к ним, а Джун и служанка теперь повели себя одинаково: скрестив руки на груди, они смотрели друг на друга с выражением одинаковой усталости от происходившего, от попытки этого одержимого объединить людей, которым нечего было делать за пределами Луизианы, не говоря уже об этой пустыне. Только увидев, что Уайатт смотрит на нее с заметным неодобрением, Джун тоже захлопала. Проповедник гордо улыбнулся, поклонился, поднял шляпу и предложил всем присутствующим обсудить с ним подробнее, уже в частной обстановке, его видение ожидающей их всех славы.

Он будет мертв еще прежде, чем они доберутся до Мексики. Его разрубит надвое мексиканский солдат. Проповедника быстро забудут и ни разу больше не вспомнят о нем.

Поначалу Уайатт ревностно держал Джун при себе. В течение дня ей не разрешалось разговаривать с другими путниками и уж тем более с мужчинами, а по ночам они спали рядом под открытым небом, кутаясь в одеяла. Он часто подолгу смотрел на нее. Трудно описать, что выражал этот взгляд. Отчаяние, но в глубине – постоянное вожделение. По сути своей это было проявление его власти над ней: смотреть на нее без стеснения, не мигая, просто потому, что она принадлежала ему, и таким образом он мог это показать. Он придвигался так близко, что его грязные волосы, приобретшие красноватый оттенок земли, на которой они лежали, укрывали ее запястье, словно штора. Если она взглядывала на него – как ни старалась этого не делать, нежеланный магнетизм человека, находящегося совсем рядом, временами действовал, и, как и при встрече с хищником, нужно смело смотреть угрозе в лицо, – то видела гладкие очертания черепа с выступающими жилками, бьющимися в ритме его лихорадочной страсти, раздражающий волдырь, пульсирующий в уголке рта, улавливала смрад его дыхания, не от еды или питья, а от чего-то гниющего глубоко внутри.

В ту ночь, после выступления проповедника, лежа под открытым небом, он коснулся ее щеки костяшками пальцев, заострившимися оттого, что ему целыми днями приходилось сжимать в руках поводья, чинить поломанные хомуты, собирая занозы с шершавых досок фургона. Потом он зашептал ей на ухо с настораживающей мягкостью, порожденной, казалось, просыпающимся безумием: «Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?» Он говорил о возможности разбогатеть. Он описывал красоту девственной природы, словно сбывшуюся мечту. Разве ей не нравятся приключения? «Да, это действительно опасно, – продолжал он. – И это тебя пугает. Поэтому я не взял Коулмена. Ведь ты бы еще больше тревожилась из-за него, а это последнее, чего я пожелал бы той, которая так много для меня значит. На самом деле я сделал тебе одолжение, Джун. Уверен, мне бы не помешала лишняя пара рук. Могла бы поблагодарить. Ты должна… благодарить меня… за все это. За то, что я пощадил его, как пощадил собственных жену и дочь».

Иной раз она не отвечала на его слова. После того, как Уайатт унизил Коулмена в тот день в Батон-Руже, заставив его войти в пруд, она приняла решение игнорировать его – поступок настолько вопиющий, что в доме об этом предпочитали не говорить. Шли дни, она подавала хозяину еду, чистила его одежду, смеялась над шутками миссис Харпер, над которыми он не смеялся, но не произносила ни слова. Он нарушил их оставшееся невысказанным соглашение: она никогда не скажет ему «нет». Джун почти не спала ночами, вставала рано и выполняла все поручения с улыбкой на устах. Она выполняла работу, от которой в ином доме целая стайка ее ровесниц валилась бы с ног от усталости и уныния, – лишь бы Уайатт не причинял зла брату. Пусть мальчик вкалывает под пятой другого человека каждый день, можно одалживать его кому угодно, но она каждым взглядом, каждым жестом молила, чтобы хозяин не отравлял его разум злобой и жестокостью, позволил ему сохранить широту души и необычайную невинность, остаться незапятнанным в этом мире. Джун не могла сказать, почему Уайатт нарушил соглашение в тот день у пруда, но, обнаружив брата в подвале, трясущегося от холода, неспособного избавиться от охватившего его ужаса, свернувшегося калачиком в изножье кровати, словно он был вдвое младше… Тогда она решила, что больше этого не допустит, что скорее умрет, чем позволит такому повториться.

И она выразила свой протест не действиями, а молчанием. Если Уайатт просил заштопать ему носки, она приступала к работе лишь тогда, когда миссис Харпер повторяла его слова с другого конца обеденного стола, и старалась избегать встречи с ним, когда приносила выполненную работу ему в спальню.

Когда он вызывал ее в свой кабинет, где принимался расхаживать из стороны в сторону, с жаром рассказывая о своем очередном бесполезном изобретении или жалуясь на обращение с ним кого-нибудь из коллег, она покорно стояла и слушала, но не проявляла нужного ему сочувствия. Ни единого слова ободрения. Ни единого успокаивающего прикосновения. При первой же возможности Джун находила повод уйти – то ей вдруг начинало нездоровиться, то она