Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

дать ей волю в Мексике, – сказал, что ей пора перестать называть его хозяином. Она назвала его мистером Харпером. Он положил ладонь ей на талию, сжав ткань ее платья в кулаке в плотный шар, чтобы успокоить свои нервы и сдержать почти детское волнение. Он возразил. Не «мистер Харпер». Теперь она должна была звать его Уайаттом.

Он обладал властью украсть ее душу, уничтожить ее дух и вместе со своим семейством делал это не раз за прошедшие годы, и каждый раз был учтен, ни один не забыт. В первый раз это случилось, когда Джун еще маленькой девочкой поняла, что, кроме миссис Харпер, другой матери у нее в жизни не будет, поскольку ее родную мать продали в другую семью. Впрочем, миссис Харпер и не стала ей матерью – скорее, очередной хозяйкой, чьи приказы необходимо было выполнять. Потом – когда она осознала, насколько бесконечны будут ее обязанности. Когда поняла, что ей придется стать матерью Коулмену; что любые права на собственную юность будут переданы ему, хотя она и не давала на это своего согласия. В третий раз это произошло, когда Уайатт совершил нечто невыразимое (пусть так пока и остается, потому что некоторые воспоминания лучше не тревожить). В четвертый раз – когда увидела брата в экипаже, отправлявшемся в Новый Орлеан, его неприкрытые боль и тревогу, и поняла, что все те утра, когда она его защищала, утра, когда она выполняла его обязанности, чтобы он мог поспать подольше, прочитать еще одну страницу из книги, порепетировать свою речь перед зеркалом, словно актер, словно новый человек, – все это не значило ничего. Ровно ничего. Если ее можно так легко украсть у брата, если их общий мир может так резко измениться по неожиданной прихоти Уайатта Харпера, то не было ли все, что их связывало, иллюзией? Как глупо с ее стороны было не ожидать этого, если с ней уже поступали так прежде, лишив матери так внезапно, что Джун едва успела попрощаться. Ей было не больше двенадцати, Коулмен был на два года младше.

Все еще ошарашенная, первые несколько дней пути по Луизиане она почти не разговаривала. Джун казалось, что мужчины что-то молча оплакивали, изображая из себя ковбоев, хоть всю свою жизнь спали на пуховых перинах и привыкли носить костюмы, пить дорогие напитки и слоняться по роскошным имениям с царственным видом, своей праздностью подчеркивая высокое положение. Теперь, проехав Хьюстон – город, напоминавший разросшийся Батон-Руж, с чуть более высокими церковными шпилями, чуть большим числом этажей в домах, но менее пышный и самобытный, – они при каждой возможности останавливались, чтобы продать проезжим торговцам табак, стоявший рядами в жестяных банках на полках в фургоне, купить у индейцев шкуры в качестве ковров для своих мексиканских домов, которые еще только предстояло построить; костры разводились еще до того, как яркое солнце сменялось ночным холодом, лишь для того, чтобы устроить представление при свете, чтобы рабы могли стоять и смотреть, пока их, словно детей, учили, как правильно класть в костер дрова, хоть большинство из них знало это лучше, чем поучавшие их мужчины.

На шестнадцать фургонов приходилось восемьдесят человек. Негры сидели вплотную друг к другу, скрючившись в три погибели, чтобы втиснуть больше бесценного груза, и она слышала, как старший в караване, некто Альфред Хайсмит, сказал им с нескрываемым отвращением, что их предки проделали более долгий путь на кораблях в еще большей тесноте и не жаловались и что он не желает слышать от них ни звука. А потом добавил, что разрешает им петь песни, если захотят, так как их песни ему нравятся и он даже скучает по ним, потому что привык слышать их у себя на полях и в доме.

Но никто не пел.

Они уже въехали в Техас и миновали Фредериксберг, когда она впервые смогла ясным взглядом рассмотреть окружавшие места, смогла хотя бы на миг выбросить из головы образ брата – огромную тень, окутавшую ее разум и никак не желавшую покидать память. Но в эту секунду, выйдя из фургона и осознав необычность пустыни, ее бесконечность, она почувствовала, как что-то внутри нее обнажилось, словно с кукурузного початка одним движением руки сорвали листья. Вот ее новая жизнь. Эти грустные и жалкие люди, сбившиеся в стаю, затерянные в бескрайней пустыне, где ни мужчина, ни женщина не могли чувствовать себя в безопасности. Через которую опасно даже просто ехать. Но ей придется делать именно это, потому что эти люди решили поступить глупо без всяких на то причин, как это обыкновенно и случается с людьми. Их пугала угроза поражения в той бесконечной войне, угроза даже мельчайшего изменения их образа жизни. Лучше бежать в пустыню и поставить под угрозу собственную жизнь, чем рисковать возможностью унижения при виде банд негров и утонченных белых с Севера, врывающихся в их города, будто демоны преисподней, насилующих их женщин, грабящих их дома. Вот до какого безумия довели их домыслы. Она бы даже посмеялась над этим, если бы не ощущала реальную угрозу в зное, опалявшем шею, от которого в пересохшем горле вставал ком. Стихия была слишком осязаема. Ей вовсе не казалась шуткой возможность умереть в придорожной канаве с губами, пересохшими настолько, что больно даже позвать на помощь: когда в жилах не хватает воды, сердце усыхает и оказывается больше не в силах гнать кровь. Вот что им предстоит. В доме мистера Харпера она была в безопасности, но сколько знакомых, работавших в поле, умерло именно так?

Они ехали уже восемь дней. Повсюду беспощадная рыжая земля, напоминающая глинистый проселок. Был среди них один человек – худой, длинный. Из кармана у него вечно торчала тетрадь. Он утверждал, что понимает в ботанике, и все время делился сведениями о растениях, которые мог распознать даже без справочника. Это был бесконечный список кактусов и кустарников, за которым Джун пыталась уследить, но даже и ей в конце концов показалось утомительным слушать попугая, говорившего лишь ради того, чтобы слышать собственный голос. Когда Хайсмит приказал ему замолчать, показалось, что это к лучшему. После этого в дороге почти никто не разговаривал, даже животные шли тихо, слышался лишь шелест потревоженных кустов. И, конечно же, вокруг не было ни единого человека, кроме обитателей этих шестнадцати фургонов.

И все же она заговорила. Произнесла слова, потому что держала их в себе всю дорогу и осознавала, что Уайатт здесь, вдали от общества, вдали от любого подобия порядка, не может наказать ее, как прежде. Нет, теперь ему придется ее слушать. Она могла говорить что думает, как любой мужчина или любая женщина,