Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

неожиданно вспоминала о каком-нибудь неотложном домашнем деле. В такие моменты он замирал в молчании, положив палец на край чашки, прежде чем разрешить ей уйти.* * *

Джун попросту избегала его, насколько могла, но он жаждал именно ее общества. Само ее присутствие питало его, утешало, приносило покой, когда мир вокруг начинал шататься. Их молчаливое товарищество само по себе служило языком, выдававшим их положение и намекавшим на нечто большее. Для нее оно ничего не значило, но в мистера Харпера вдыхало жизнь.

Ее отстраненность изменила и атмосферу в доме, словно в нем всегда были задернуты шторы. Это чувство, державшее в напряжении гостей, расползалось, словно болезнь. Джун видела мольбу миссис Харпер в том, как та беспокойно обмахивалась ладонью на крыльце – отчаянно, словно звала на помощь. И в том, как Флоренс жадно поглощала пищу, царапая вилкой тарелку с яростью кошки, дерущей когти о столб, жевала с открытым ртом и постоянно жаловалась родителям – лишь бы разбавить хоть какими-то звуками тревогу, наполнявшую коридоры и просачивавшуюся в щели под закрытыми дверями. Прошло три дня, и вечером, после того как миссис Харпер с дочерью рано отошли ко сну, Уайатт позвал Джун в ванную по имени. Когда она вошла, комната утопала в мягком свете свечей. Хозяин не мог полностью погрузиться в ванну, рассчитанную на человека вдвое меньше размером, и его ноги, словно у мальчишки-переростка, свешивались наружу на табурет, который он держал в ванной именно для этой цели.

Он похлопал по краю медной ванны.

– Присядь.

Джун на секунду замешкалась. Хозяин даже не смотрел в ее сторону. На некоторое время воцарилось молчание, как и все последние горькие дни. Наконец, на его лице расцвела улыбка, и он расправил плечи.

– Не знаю, что на меня нашло тогда у пруда, – сказал он. – Наверное, перепил.

– О, не беспокойтесь, – ответила она. – Вы ничего дурного не сделали. Вы просто любите пошутить, верно?

Ему это понравилось. Уайатт никогда не поступал дурно. Дурно обходились с Уайаттом. Ее задача в том и заключалась, чтобы уверять его в собственной правоте в каждой сделке, каждом споре, каждой встрече на протяжении той короткой истории, которую представляла собой его непримечательная жизнь. «Не знаю, что на меня нашло». Эта короткая фраза составляла все его извинения и оправдания. Она понимала, какую цену ей придется заплатить за эти слова.

– Мои плечи, – прошептал он.

Он слегка повернулся, и ржаво-бурая вода выплеснулась ей на ноги. От жара блуза прилипла Джун к груди, на шее выступили капельки пота, и ее охватило ужасное ощущение, будто она каким-то образом оказалась под водой вместе с этим человеком и захлебывается. Стены, разрисованные лилиями, пожелтевшими и начавшими осыпаться от постоянной влаги в комнате, словно начали сжиматься. Деревянное ограждение ванны, размокшее и потертое от многолетнего пользования, слегка просело под ее локтем, когда она начала массировать мускулы, разгоняя узлы, пока мужчина стонал, поглаживая себя, сжимая и разжимая пальцы ног на другом конце ванны.

Его лицо, исказившееся от боли при ее первом прикосновении, расплылось в нечто совершенно неприличное – он часто заморгал, губы приоткрылись, обнажив зубы. Грудь мерно вздымалась. Вода заколыхалась, и Джун пожалела, что не может оказаться где-нибудь в другом месте, например в подвале под простынями, как в один из тех бесценных моментов, когда оставалась наедине с собственными мыслями, прислушиваясь к мышиной возне и сопению брата. Подальше от этого кошмара. И какое убожество, какой позор, что это холодное и сырое место единственное служит ей убежищем.

Уайатт встал, трясясь, словно промокший пес, и обернулся к ней. Снова последовало молчание. Он нависал над ней, и вода капала ей на плечи.

– Джун, – произнес он, словно очнувшись от глубокого сна. – Где мое полотенце? Ты что, не видишь – мне холодно?

Лежа возле фургона, затерянного в глуши, она снова ощутила ту смутную силу, которая посетила ее днем. Прежняя жизнь осталась в прошлом. Кабинет Уайатта, его место во главе обеденного стола, его удобный диван и вечерние ванны. Впереди лежало нечто неведомое им обоим. Тайна, перед которой все равны. И все же, все же она понимала, что еще не пришло время заявить о своей независимости. При всей своей уверенности, что вскоре станет свободной, – словно весть об этом дошла из бездны, раскинувшейся между звездами, до всех и каждого, – она также понимала, что должна тянуть время, пока не представится идеальная возможность.

Она способна вытерпеть что угодно. Уж точно больше, чем такой жалкий человек, как Уайатт Харпер, готовый бросить свою семью и все, что ему знакомо, ради столь дикой затеи. Он вел себя как ребенок. А уж ребенка-то она одолеет. Его жизнь была сплошным праздником, а ее – сплошной скорбью. Она поставила себе целью навсегда поменяться с ним местами.

– Спасибо, – наконец сказала она Уайатту, ненадолго повернувшись к нему лицом, чтобы слова прозвучали искренне. – Думаю, вы сделали мне одолжение. Я бы никогда не увидела ничего подобного, если бы не ваше мужество. И это прекрасное приключение, уж конечно.

Ее похвала была высшим даром. После этого его голос стал тише – усталость брала свое.

– Я дам тебе все, чего ты хотела в жизни, – пробормотал он в ответ и медленно закрыл глаза; этого оказалось достаточно, чтобы ее сердце забилось медленнее, и она сама постепенно уснула.

* * *

Впереди простиралось бесконечное ничто, а если в окружающей пустоте и случалось какое-то происшествие, то почти всегда неприятное: тучи поднятой ветром пыли, которая едва не погребла их; полчище муравьев, шествовавших к банке с вареньем в таком количестве, что женщины визжали и потом часами искали на теле следы укусов, жалуясь на ужасную пустыню, по которой им пришлось путешествовать. Днем зной доходил до пределов беспощадности, и они гадали, какого бога умудрились так прогневать. Однако, когда жара начинала наконец спадать, небо часто приобретало великолепный оттенок красного, в отблесках которого пустыня казалась усыпанной золотой пылью, а в немногочисленных облаках цвета перемешивались так величественно, что даже проповедник терял дар речи.

После того как на ночь фургоны расставляли вокруг лагеря, мужчины садились пить, а сопровождавшие некоторых из них жены собирались в кружок немного в стороне, но со временем компании начали сливаться просто потому, что этому ничто не мешало. По мнению Джун, их беседы обнаруживали поразительное отсутствие любопытства. Обсуждались воспоминания о прошлом – о проведенных балах и устроенных свадьбах – или будущее оставленных дома родных. Создавалось странное ощущение, будто они не покидали свои дома навсегда, а возвращались окольным путем обратно, ожидая застать родные места в том же виде, в каком их оставили.

После одного из таких вечеров, пока белые вели подобные беседы, собравшись у костра, Джун оказалась в одиночестве. Скрючившись в