Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

правительство Конфедерации медленно, но неизбежно двигалось к развалу. Однажды ранней весной настал день, когда в дверь постучал другой землевладелец и попросил о встрече с ним.

Дальше разговоры шли без посторонних на протяжении нескольких недель, но Джун передавала мне все, что слышала. Группа людей, опасавшихся возмездия со стороны северян, решила перебраться в Мексику, чтобы строить там жизнь в соответствии со своими убеждениями и при этом разбогатеть. Страна пребывала в неопределенности, мексиканцами правил монарх, поставленный французами. Оппозиция готовила восстание, и власть постоянно переходила из рук в руки между разными группировками. В образовавшемся вакууме люди, преследуемые в Соединенных Штатах, могли обрести свободу. Там они могли жить в соответствии с собственными желаниями. Посевы там росли с невероятной скоростью, и все эти плодородные земли требовалось разделить и нанести на карту для всех, кто рискнул отправиться в путешествие. Нужно было строить железные дороги, могли понадобиться и склады. До них дошли слухи, что французы могут заплатить за эти услуги. Разве он не учился на инженера? Разве это не кстати? Все это могло дать человеку вроде Уайатта Харпера столько работы, что ему больше ни одного дня не пришлось бы провести в праздности. Деньги можно было бы отправлять домой семье, пока работа не будет завершена. И каким-то странным ходом мыслей, последним знаком своего несуразного увлечения мистер Харпер пришел к решению не только отправиться самому, но и забрать Джун служанкой во временный дом в глуши. Остальные должны были отправиться в Новый Орлеан в дом детства миссис Харпер, потому что поместье мистера Харпера в Батон-Руже предстояло продать для финансирования путешествия – эти деньги должны были поступить в общий котел, которым распоряжался капитан.

Помню, как сестра учила меня правильно накрывать на стол, вовремя сменять зимние шторы на летние, протирать пыль во всех уголках и закоулках дома. Ее щеки были мокры от слез, когда она любовно подшучивала над моими неудачами. Помню, как она собирала свой кофр и прихватила, будто бы незаметно, шапку, из которой я недавно вырос. Помню момент, когда мы выезжали в Новый Орлеан: я сидел на козлах и, обернувшись, увидел заплаканную миссис Харпер и ее дочь, словно придавленную горем матери, неприязнью отца, потерей дома детства, который она, возможно, никогда больше не увидит.

Так и вышло, что неприязнь Флоренс по отношению ко мне выглядела злостью не лично на меня, а на весь мир, который надменно отверг ее. Я был очевидцем, доверенным лицом, слугой, посвященным в ее глубочайшие тайны. В этой своей роли я научился принимать ее боль, несмотря на мою собственную. Если уж на то пошло, я ей завидовал. Открыто выражать свой гнев – привилегия. Которой я втайне желал и для себя.

И вот она стояла передо мной в парке, сияя в свете солнца, словно бриллиант под увеличительным стеклом ювелира. Оливер снова вертелся у моих ног, обнюхивал траву и глядел на меня пытливыми глазами. Хью осторожно стоял позади Флоренс, словно ее тень.

– Если вы настаиваете, – сказал я. – Я схожу за туфлями сам.

При этих словах Флоренс посмотрела на меня с состраданием победителя.

– Зайди за мной на обратном пути, – произнесла она. – Я прогуляюсь с тобой до дома.

Я похлопал себя по бедру, подзывая Оливера, и отправился за туфлями миссис Харпер.

* * *

Солнце сияло над головой, словно начищенный до блеска грош. Когда мы подходили к дому, молчание между мной и Флоренс стало уже настолько оглушительным, что было слышно, как на каждом шагу в коробке постукивали каблуками туфли миссис Харпер, словно с нами шел еще кто-то четвертый.

Кожа Флоренс блестела на жаре, щеки покраснели в тон цвету волос. Калитка к дому была закрыта, и я положил на нее ладонь, чтобы открыть, но Флоренс остановила меня.

– Подожди минутку. Пожалуйста, – попросила она.

Достаточно было одного взгляда поверх кирпичных ступенек, ведущих к парадной двери, чтобы увидеть раздвинутые шторы за оконными ставнями и убедиться, что миссис Харпер уже заметила наш приход. Она уже, наверное, отошла, спеша привести себя в порядок, чтобы встретить нас стоном, вцепившись в перила на лестнице и умоляя о помощи.

Флоренс, как и я, глянула в сторону дома, но секунды шли, а мы стояли, уставившись в землю, потом посмотрели друг другу в глаза, словно в молчании родилось извинение, бальзам, снявший возникшую между нами в парке неловкость.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросила она. – Зачем живешь здесь, заботишься о ней? Терпишь все это. Ты же свободен, Коулмен. И ты это знаешь. Она обязана тебя отпустить.

Это напомнило мне единственный случай, когда сестра просила меня оставить эту семью вместе с ней. Это произошло за неделю до ее отъезда с мистером Харпером, когда мы собирали его вещи, снова сидя вдвоем в подвале. Она коснулась моего запястья, и слова ее прозвучали тихо, взвешенно и с такой серьезностью, которая не часто случалась между нами. «Мы могли бы уехать, – сказала она. – Начать все заново. Подальше от них. Ты ведь понимаешь, да?» Я стоял перед ней с ящиком инструментов мистера Харпера в руках, и руки мои затряслись не от тяжести ноши, а от мысли о том, чтобы покинуть эту семью навсегда, о все растущей ненадежности моего положения, о жизни, имеющей хоть какую-то размеренность, к которой я стремился превыше всего.

– Мистер Харпер сказал, что вскоре пошлет за нами, – робко ответил я ей. – Ничего страшного, если мы подождем. Свобода ведь все равно найдет нас. Разве не так?

Ее ладонь соскользнула с моей руки, признавая поражение…

Джун никогда больше даже и не заикалась об этом, и даже когда я сам поднял этот вопрос спустя несколько дней, более открытый этой возможности, чем был поначалу, она больше не предлагала действовать. Полагаю, она лучше всех понимала, что в глубине души я трусил. Я боялся неизвестности. Так что ответ на вопрос Флоренс в этом смысле был ясен. Достаточно просто посмотреть по сторонам: этот дом, эта улица, Оливер, ждущий во дворе следующей порции еды или следующей прогулки. Больше у меня ничего не было, и больше я ничего не знал, и это не отличалось от прежней жизни в Батон-Руже. Я не мог произнести этого вслух. Как близки бы мы ни были в прежней жизни, Флоренс оставалась моим работодателем. А я оставался прислугой ее матери.

– Вы и ваша матушка – хорошие женщины, – сказал я. – Она хорошо со мной обращается. И для меня честь воздавать добром за добро.

Флоренс рассмеялась, недоверчиво качая головой. Впервые за день ее голос прозвучал тепло:

– Давай мне туфли, Коулмен. Скажем ей, что ходили за ними вместе. Так ведь будет лучше?

– Спасибо, – ответил я, стараясь не выдавать охватившего меня облегчения. – Премного благодарен.

– Да, это уж наверняка, – сказала она,