Читать книгу - "Амити - Натан Харрис"

словно младенца. Зачем? Я и сам не понимал. Он выбился из сил и вскоре снова захотел пить. Его язык вывалился изо рта и болтался в воздухе. Когда вернулось солнце, я попытался укрыть Оливера, спрятав его под рубашку, но без толку: рубашка превратилась в изодранные лохмотья, прохудившиеся от пота и грязи. Я стал похож на нищего.

– Мы уже совсем близко. Точно, – сказал я, хоть на этот раз и сам не верил в это.

Флоренс уснула в седле, и ее голова склонилась к самой гриве лошади. А кобыла… Она сама истекала потом. Бедняжка изнывала от жары.

Я заговорил с Оливером. Попросил его не беспокоиться, как и Флоренс. Пересказал ему все, через что мы прошли вместе с тех дней, когда он был еще щенком, до этого момента, от Нового Орлеана до побережья Мексики и дальше до самой границы. Многие ли могут похвастаться такими достижениями за столь короткую жизнь?

– Мы должны гордиться, – произнес я голосом, лишенным всяких эмоций от усталости и головной боли, которые становились почти невыносимыми. – Мы должны радоваться.

Его глаза чуть приоткрылись навстречу ослепительному солнцу. Он преданно посмотрел на меня и снова уснул. Во всяком случае, мне так помнится. Разве можно быть уверенным в таких вещах, когда испытываешь огромное напряжение от боли, которую мне приходилось терпеть? Все тело болело, душа страдала. Наконец до меня начало доходить осознание, что я больше никогда не увижу сестру.

Мне не хотелось предаваться таким ужасным мыслям. Потому что, ступив на этот путь, я неминуемо должен был вернуться к воспоминаниям и снова осознать главную потерю своей жизни: потерю матери. Мне так мало осталось от нее, и я не решаюсь писать о ней, потому что это навевает на меня печаль, определившую все мое существование. И все же, именно о ней я вспомнил в тот момент. Ее лицо почти стерлось из памяти со временем, а те немногие черты, которые сохранились, огрубели от испытаний, выпавших на ее долю, от печали, наполнявшей наш маленький мирок. В памяти лучше сохранились ее платья. Да, хлопковые платья: голубые, желтые, красные, в зависимости от дня недели. Подол прикрывал ее ноги. Я хватался за него, когда было страшно, бегал вокруг него, когда играл с Джун. Помню еще мамины руки, их тепло, когда она утешала меня холодными ночами, пока я болел, когда я был напуган или не знал, что готовит мне следующий день. О ее голосе я помню только то, что он был довольно строгий, но заботливый, и он ненадолго помогал мне почувствовать себя в безопасности. И все же разлука с ней стала для меня потерей такой тяжелой, такой внезапной, что я вообще почти не мог думать о ней после переезда в Батон-Руж. Подумать о ней значило вернуться в тот миг, когда нас с Джун навсегда оторвали от нее. Поэтому мать оставалась в моем прошлом, постепенно превращаясь в смутный призрак. Подумать об этой утрате, подумать о возможности того, что и Джун может вместе с матерью постепенно раствориться в прошлом, сильнее, чем что-либо еще, означало для меня конец.

Удрученный, я заставил себя поднять голову и посмотреть, что впереди, и открывшееся мне зрелище заставило меня остановиться: прекрасные деревья в цвету, от великолепия которых перехватило дыхание.

– Флоренс! – произнес я, не желая любоваться этим в одиночестве. – Проснитесь! Скорее!

Я дернул ее безвольную ногу, но она не шелохнулась, лишь тихонько, почти шепотом ответив, что ей нужно отдохнуть.

Кора у деревьев была красная, а каждая ветка была усыпана желтыми цветами, прекраснее которых я в жизни не видел. Таким растениям место в ухоженном саду, а не в такой глуши. Столько времени нам на пути не попадалось ничего, и вдруг – такая красота! Оливер снова лизнул мою руку, прося воды.

– Больше не осталось, – ответил я. – Нужно потерпеть.

Но мое тело думало иначе. Я понял, что сдаюсь на милость пустыни. Голова болела так, будто в нее вбивали гвозди. Перед глазами повисла мутная пленка, и я увидел, что покинул этот мир. Меня преследовали фантомы, порожденные расстроенным рассудком: целая вереница людей стояла вдоль дороги, глядя на меня с непостижимым безразличием, наблюдая за моим переходом из этого мира в мир иной.

Вот миссис Харпер в медово-желтом платье, какой она была в бальном зале на «Торжестве». Эймос Тёрлоу парил в жилете, с сигаретой в руке; он был хмур и лишен всякого притворства. Пако и Эктор стояли плечом к плечу, прижав шляпы к груди. Тут же были и люди из моей жизни в Батон-Руже: старая Нелли, которая пекла хлеб для семейства Харперов и всегда откладывала немного булочек для нас с Джун, когда я приходил к ней в лавку, – она была ближе всего к матери из тех, кого я знал, если не считать Джун; никогда не скупилась на советы, а голос ее был такими же теплым и сладким, как ее выпечка; Джесси Мэнкинс, ребенок, принадлежавший Темплтонам и погибший смертью, о которой я не хочу вспоминать, славный мальчуган, с которым мы скакали на скакалке, если позволяла погода, и он никогда не смеялся, если я падал; пожилые мужчины и женщины с суровыми лицами, которых я даже не знал. Может быть, это моя родня? Может быть, это моя мать стоит с каменным лицом, но полная решимости, свидетельствующей о любви, об уверенности? А рядом с ней – мой отец? Более далекие предки, пришедшие посмотреть на последнего из своего рода, бредущего к месту упокоения?

Я очнулся от этого забытья, снова посмотрел на раскинувшуюся передо мной пустыню и подумал, не отдохнуть ли вместе с Флоренс. В голову пришло воспоминание о том, как мы с Оливером сидели в саду в Новом Орлеане, укрывшись в тени кустов, оторвавшись на время от ухода за цветами. Я прислонился к забору, и от росы окружавших меня цветов воздух казался прохладнее. Оливер лакал воду из ведра, и мелкие капельки летели мне в лицо.

«Не теряй голову, Коулмен, – сказал я себе голосом, который показался мне чужим. – Здесь нет никаких призраков. И прошлое осталось в прошлом».

Я ждал от Флоренс хоть какой-нибудь поддержки, но она окончательно отдалилась от меня. Усталость одолела ее.

Я остался наедине с тем, что видел. Ничего, кроме покрытых бурой пылью пологих холмиков кустарника и песков, к которым я уже так привык. Гора теперь оставалась у меня за спиной, и ее вид все меньше напоминал издевательство с каждым часом ходьбы на усталых ногах. Все вокруг было мне слишком знакомо, ничем не отличаясь от того, что окружало меня на каждом предыдущем шагу этого пути. Единственным новым, действительно новым, что я увидел, оказалось обычное перекати-поле, густая паутина корней и